Неформат
Шрифт:
то раздражало Лялю. Что за навязчивость в мыслях: «дано», «следует доказать», «следовательно»
– ergo… Уж лучше и понятней ещё одно его любимое «ёксель-моксель». Оно как-то более
естественно звучало в его устах.
Да ладно! Ведь, не считая этого слова, она была с ним счастлива? Ещё бы! Конечно, так,
как никогда раньше! И эта обманчивая линейность их сладостного существования, их медового
месяца длиной в недели и декады, там, в зимней темноте её спальни, пока отсутствовали
родители,
сошёл снег, наверное, и сыграла с ней жестокую шутку.
Она заторопилась жить, поспешила, как птица, вить воображаемое гнездо, веточка за
веточкой, приголубливая его уже не только в постели под аккомпанемент советов из опасной
поваренной книги, а и в том, большом мире. Так ведь и мудрено не ошибиться. Это зорко
подметил и Жора, когда вполне демократично открывал ему дверь по вечерам не реже четырёх-
пяти раз в неделю. Савченко, как киногерой в духе итальянского неореализма, с сожалением
покидал Лялину спальню на время ради сиротских подъездов соседних домов, чтобы самым
невинным образом снова предстать перед дверью её квартиры час спустя, когда Жора
возвращался с работы. И Жора, глядя на них со скепсисом номенклатурного патриция и ревнивой
подозрительностью отца-армянина, в душе не мог не признать – пусть и ворчливо, сквозь зубы,
что они созданы друг для друга. Об этом красноречиво сообщали миру все эти взгляды, тактичные
недомолвки, необидные для окружающих усмешки умных, уже совсем взрослых людей, которых,
казалось, связывали не месяцы, а годы.
«Голубки, нечего сказать!» – внутренне вздыхал Жора, стараясь намётанным взглядом
дипломата посмотреть на них, будто на чужих, со стороны: каково они будут смотреться вместе?
Даже внешне они подходили другу другу, при всей их непохожести. Дочь напоминала головку с
камеи: высокий лоб, чёткий рисунок глаз, правильной формы прямой нос, полные чувственные
губы. Лишь чёрные волосы и длиннющие загнутые ресницы намекали на её неславянское
происхождение. При взгляде на неё Жора всякий раз с облегчением констатировал, что ей, с её
внешними данными, слава богу, не нужна косметика: её лицо ярко и выразительно само по себе.
Он, проживший десятилетия в Москве, так и не привык к конвульсиям моды, заставляющим
горожанок грунтовать кожу на лице, и подспудно числил косметику где-то по категории ажурных
чулок и красных фонарей. Ну и этот потенциальный зять из ниоткуда, любитель стихов и
математической зауми, тоже не обижен создателем, который потрудился над ним крупными
мазками акварелью: светло-серые прозрачные глаза, светло-русые волосы, круглое
Есенинский типаж, нечего сказать! Валентина тогда, при первой встрече, оказалась права. У неё, как и у всякой женщины, на первом месте внешние ассоциации. Женщина, что с неё взять!
Впрочем, и не дурак – МАИ всё-таки! Ребус из Окуджавы разгадал, ответил, заявившись на второе
свидание; правда, не без подсказки – понял, что загвоздка в шлеме, не снятом с головы. А что
шлем не снимают над поверженным врагом – это уже пришлось Жоре подсказывать.
И вот эта Лялина птичья суета вокруг него – может, в этом было всё дело, и она, сама не
подозревая, с чем-то переборщила? А с чем, собственно? Что обманом, женской хитростью
сумела приодеть возлюбленного? Ну не вести же его на вечер в институт в советских джинсах,
которые он полунасмешливо именовал «техасами»? В эти проклятые шмотки всё и упиралось –
показаться в свете перед сокурсниками требовалось при полном параде. А как одеть его на этот
самый парад? Джинсовый костюм Levi’s и пару батников к нему он, этакий упрямый хохол, ни за
что бы не принял. Она это чувствовала каким-то подспудным, шестым чувством. Пришлось врать
доверчивому егерю, да ещё с тонко рассчитанным апломбом: ты, мол, собаку съел в точных
науках, никто этого и не оспаривает. Но в том, что касается покупок, нет уж, математик, доверься
женщине и можешь не сомневаться. Просто отец недавно в командировке был в США, а там есть
такая вещь, как распродажа, – это тебе не линейный ГУМ, в котором если десять купил, то за
десять и плати; а там, понимаешь, сплошная нелинейность и масса неизвестных переменных
величин: если купишь две вещи, третью давали в подарок. И вот, мол, отец эти шмотки получил в
виде подарков. И куда их теперь девать? Не в детский же дом отдавать фирменные вещи?!
– Ну, есть комиссионка, – упирался он. – Тебе что, деньги не нужны?
Она, со змеиной хитростью, предвидела этот поворот темы:
– Если бы мне позарез деньги нужны были, я бы эти джинсы и с рук продала. Зачем мне в
комиссионке светиться? Но мне, знаешь, не с руки, прости за каламбур, слишком много людей
смотрят. Сотню заработаю, а характеристику себе испорчу.
Она с торжеством смотрела на него, и Савченко сдался:
– Хорошо, давай я тогда куплю их у тебя. Только в рассрочку: с деньгами у меня бывает
туго.
Но она подготовилась и к этому повороту его мысли:
– Идёт! – сказала она. – Но только вот с каким условием. Обычные деньги мне не нужны:
это скучно и неинтересно. Ergo, хочу, чтобы ты мне заплатил нелинейными деньгами, то есть