Чтение онлайн

Ее губы были совсем близко от моих.

— Мне придется уйти, — пробормотал я.

— Ладно, — улыбнулась Мари. — Если вы вынуждены. Дайте мне ваш номер, — проговорила она мне на ухо. — Прошепчите.

— Нет, — ответил я.

— Прошепчите его мне, мистер Силвер. Прошепчите… на всякий случай.

Я медленно шел в холодном свете раннего утра по улице дез Эколь. Наконец зазвонил мой телефон. Я ждал, что она позвонит, и не ошибся.

— Я иду к тебе, — сказала она.

Я остановился, присел на капот припаркованного автомобиля и стал ждать. Мимо прошла, смеясь, пьяная парочка, и я попросил у

них закурить. Выпустив дым в холодный воздух, я подумал, не уйти ли мне. Может, лучше вернуться в свою квартиру, невзирая на ее телефонный звонок.

Мари появилась из-за угла босиком, держа в руке туфли на высоких каблуках. Зеленые глаза, длинные золотисто-каштановые волосы…

Мы шли молча по пустой улице дез Эколь. На бульваре Сен-Мишель Мари, босая, со смехом перебежала дорогу на красный свет, оставив меня дожидаться на углу. И я смотрел на нее с другой стороны — она протягивала ко мне руки, туфли болтались у нее на пальцах.

— Давай! — кричала Мари, приплясывая на тротуаре. — Скорей!

Когда машины проехали, я пересек бульвар.

— Идем. — Она взяла меня за руку.

Здесь, на более темных улицах позади Медицинской школы, рядом с закрытыми на ночь кинотеатрами, было безопаснее. Мари положила мою руку себе на плечи.

— Мне холодно, — прошептала она.

Я обнял ее. На улице Антуана Дюбуа она толкнула меня к стене и поцеловала восхитительно теплыми губами. Мгновение девушка действовала медленно и вяло, а в следующий миг воспламенилась, ее рука оказалась у меня между ног.

И тут Мари вновь остановилась и ругнулась:

— Putain! [6] Ты сводишь меня с ума.

Она отстранилась, дошла до лестницы за памятником Вюльпиану и села на ступеньки. Я смотрел, как очаровательная бестия оперлась на локти, поставив босые ноги на холодный камень. С улицы Месье-ле-Пренс спустилась по лестнице пара. Я ждал в тени, пока они пройдут. А потом подошел к Мари. Она усадила меня рядом и снова стала целовать теплыми губами.

— Я не могу, — пробормотала Мари. — Послушайте, мистер Силвер, мне, правда, очень жаль, но я не могу сделать это сейчас. Не потому что не хочу. Нет, я очень хочу. Любая девчонка в школе все на свете отдала бы, чтобы оказаться сейчас на моем месте, но момент неподходящий, понимаете? У меня сейчас месячные, и мне кажется, если мы собираемся это сделать, то лучше, если это произойдет… правильно. Вы понимаете?

Она посмотрела на меня, с размазанной красной помадой на губах, и сказала, что, пожалуй, пойдет, что ей лучше вернуться к подруге. «В следующий раз, — сказала она. — В следующий раз мы все сделаем как надо». Она покажет мне, на что способна и как сильно этого хочет. Мари наклонилась ко мне, дохнув сладкой жевательной резинкой, которую сунула в рот.

— На будущий год, мистер Силвер. — Мари пошла, а я остался сидеть на ступеньках, глядя ей вслед. — Пока, мистер Силвер, — пропела она, размахивая обеими руками и кружась по улице, пока не исчезла за углом.

Я толком и не знала, кто этот мужик. То есть в начале предпоследнего года его имя ничего мне не говорило. Ну, разве что имя я знала. Да и то не уверена. Короче, знакома я с ним не была.

И что еще важнее, мне было все равно.

Есть ученики, которые интересуются учителями, действительно их уважают или влюбляются в них. Ищут, скажем, в сети своего математика и выясняют, что у него есть своя тайная жизнь и все такое. Их поражает, что учитель может прийти домой, принять душ, выпить пива, пойти на вечеринку, влюбиться. Но мне это безразлично. Потому, может, что я не вижу тут никакой тайны. Не нахожу в этом ничего удивительного.

Одни учителя тебе нравятся, другие — нет. Они нам как родители или старшие сестры и братья. В общем, похожи на нас. И здорово похожи, если вдуматься.

А некоторые из этих учителей… Я хочу сказать, они говорят только на одном языке. Даже не разговаривают по-французски. До Франции никогда не жили ни в каких других странах. А очень многие из нас до Парижа жили в трех, четырех, пяти других городах. И большинство из нас говорило по крайней мере на двух языках. Причем безупречно. Поэтому что мне за дело, если какой-то парень из Небраски каждый вечер возвращается домой и выпивает?

Мы ежедневно приходили в одно и то же место. У всех у нас свои проблемы, предпочтения, таланты и неудачи. Мы были частью жизни друг друга.

В свой предпоследний год я чувствовала себя несчастной, одинокой, усталой и все мне надоело. Хотелось сбежать. Из МФШ, из Парижа, из Франции.

Я просыпалась в 5.45, пила кофе, может, что-то съедала, принимала душ, а затем, стоя перед зеркалом, намазывалась лосьоном, испытывая к своему телу отвращение и соображая, что бы такое надеть. Я одевалась, ненавидя свой выбор, каким бы он ни был. Сушила волосы, расчесывала их и красилась. Потом звонила Ариэль, чтобы убедиться, что мы надели разные вещи.

Когда я спускалась, мама находилась на кухне: обычно стояла у рабочего стола и пила кофе. Мы почти не разговаривали. Я говорила «bonjour, maman» [7] и притворялась, будто ищу что-то в рюкзаке, а она, если вообще открывала рот, высказывалась, только если ей не нравились мои туфли.

В 6.45 я выходила из дома и шла на автобусную остановку. Мы жили на востоке, в пригороде Парижа, рядом со школой в Сен-Мандэ, в красивом доме как раз напротив леса. Из моего окна видна была только зелень. Мой отец служил вице-президентом в компании, производящей разные емкости: пакеты для сока, для молока, бутылки для воды, стаканчики для йогурта.

Путь до остановки занимал пятнадцать минут, и все это время я разговаривала по телефону с Ариэль. Она была моей лучшей подругой. Я ее ненавидела. В этом заключалась одна из странностей того времени. Ты проводишь все время с людьми, которых презираешь. Даже после всего, что случилось с Колином, после того, как он со мной обращался, что заставлял меня делать, Ариэль я, без сомнения, ненавидела больше. Невозможно представить ненависть более жгучую, более чистую.

Мы были злыми. Не только мы двое. Я имею в виду всех девочек. Я находилась в гуще событий. Была их частью, и когда оглядываюсь назад и вспоминаю, как дурно мы себя вели, как всерьез ненавидели друг друга, мне до сих пор тошно становится. Ни за какие деньги я не пошла бы снова в старшие классы. Ни как учитель, ни как ученица, ни как гость.