Небылица
Шрифт:
– Милая, ты бы что ли тусануть сходила, а то на смерть похожа.
Услышав это, поперхнулась едой. Не вспомню сейчас, то ли у меня всегда была такая реакция на его предложения, то ли я услышала то, что не ожидала услышать в этой вселенной.
– Слав. Шутишь опять?
– Нет. Берешь Ольгу. На маршрутку, и вперед. Подарок любимой жене! А с Лёлькой мама моя посидит. Потанцуешь, выпьешь чуть-чуть вернешься домой и ляжешь спать под крыло к любимому мужу.
Настолько тяжело усваивается информация, выданная мужем в предыдущую минуту. Он, человек, дальше, чем на метр от которого отойти в свете города, категорически не возможно ни при каких обстоятельствах, предлагает мне «тусануть», да еще и с Ольгой? Дамочкой, репутация которой закрепилась у моего мужа в голове, мягко выразиться,
Тут надо бы добавить, что Славка – наркоман. Ему нет дела до назначения наркотика. Ему также нет дела и до его содержимого, ни химического, ни физического, главное приход. Наркотиком в его случае выступают азарт и человек в образе меня. Честное слово, в юности видела одну такую парочку на пляже. Он коренастый такой парень, не особо разговорчивый, с улыбкой – ухмылкой. Как охранник, преданный зверь. «Её это мужик», – первое, что пришло мне тогда в голову. Она – загорелая, в купальнике мини, который едва ли прикрывает, что называется «срам». Отметила тогда, помню, что-срам-то у нее знатный. Она, видимо, под влиянием дрессуры отказавшаяся от привычки «трепаться», смотрит на всё вокруг исключительно лишь сквозь него. Сижу на песочке, тушу сигаретку, с которой в таком возрасте на пляже никто меня увидеть не должен, и разглядываю их сквозь очки: «Ах… Ну до чего хороши! Оба! Не отпускает от себя эту лошадь ни на шаг, наверное…. Тоже хочу такого мужика, чтобы уууух! Сказал так, значит так, а не эдак». Сам себе пророк. Заказала – получила.
И будь не ладна эта самая юбка, которая сейчас лежит в ванной, истекает чужой кровью рядом со мной. Ведь не в ней дело. Дело в том, что наркоману стало скучно. Прихода ожидаемого нет. Он сам отпустил свою лошадку на вольные хлеба после трёх месяцев домашнего ареста, против которого я, как истинная благоверная, не выступала (а что поделаешь? «Бытовые игрушки»). Думалось, что таков он, союз двух любящих, скрепленный официально узами брака, где надо терпеть, страдать, а не договариваться. От юношеских забав после проставленных подписей за порогом загса сразу же пришлось наотрез отказаться. Не могу жаловаться, я была беременна, мне было не до них.
Вот, что неопровержимо: с Рожковым всегда было скучно. Не могу сказать слова: умный, разборчивый, собранный, проницательный. Та личность, которую я знала, как своего мужа, поначалу личность харизматичная и льющая, как соловей. Мне девице юной было это к лицу. Как оказалось, томились внутри него и еще личности, которые Рожков скрывал, а выдавать начал после рождения семейных отношений, малыми порциями. Выяснилось еще, что его больная любовь ко мне вызывала у него безостановочное чувство вожделения. Он хотел меня всегда. Не стану скрывать, изначально я безумствовала в полётах эротических фантазий. Сексуальная эйфория помогла сделать множество открытий. Но и она закончилась, и осталась лишь вопиющая тоска. И чем больше мы проводили времени вместе, тем более гнусным становилось это время. Время стало бременем. Казалось, что Славку начала ослеплять буйная животность, где у него включается режим автозапуска, при котором он не может более контролировать ни свои телодвижения, ни свою речь, ни даже свои дела. А на мои умолительные призывы остановиться делать и выяснять то, чего нет и не будет, он вооружался безумием и крушил остатки нашего псевдосемейства идиотскими не существующими псевдоаргументами. После каждого такого законченного победоносного залпа (после, того как он распускал свои малюсенькие ручонки) Рожков вырубался спать моментально, а я убегала, рыдала и озадачивалась тем, что пора бы решиться оправдать его «кричащую» фамилию. Бежала я чаще туда, где меня никто не мог услышать. К бабушке на квартиру в центр города, где прошло мое детство. Там всегда пахло сыростью. Это не меняется, как и то, что там быстрее лечились раны.
Не передать словами, насколько сильными и глубоко удручающими были впечатления от ежедневных растлений. Я была растоптана не только физически, мне казалось, что у меня отняли моральное право на существование. В попытках поделиться этим сокровенным самоощущением с мамой, я всегда наталкивалась
И вот сегодня он разыграл этот театрализованный спектакль со сценой ревности, насилием, показухой. Заставил меня поверить в то, что мы вышли на совершенно новый уровень наших взаимоотношений, и молодая лань может себе позволить погулять на соседней лужайке лишь для того, чтобы развеять свою скуку. Я не давала видимых поводов усомниться в себе. Вернее, поводов было предостаточно, но я всегда уверенно держалась в игре и гордо продолжала сохранять женское достоинство. Покорно выполняла все супружеские обязанности. Выходила в животе малыша, в 20 уже стала мамой самой замечательной куколки с глазками – пуговками, точь – в – точь, как мои.
Дом – работа – дом. Вся эта картина превратилась в безысходную каторгу. Сначала игра в дочки – матери доставляет некоторое удовольствие: новая роль, взрослые обязательства, но даже тут я умудрилась выделиться, связавшись с мужчиной, приоритеты которого совершенно так и не постигла до самой его кончины. В семье основной приоритет – дети, а дети всегда хотят есть. К сожалению, кормит их не всегда отец.
– Катя, – схватив за волосы всё в той же ванной под струей обжигающе леденящей воды, звучит дрожащий голос – Катя, не бросай меня! Никогда.
Смотрит на меня и ревет. С моих глаз тоже катятся слёзы. Я безмолвно стону от боли и морального уничтожения. В животную игру Рожкова снова включается одна из его не известных мне личностей. Жутковато. Сейчас я не узнаю его ни по словам, ни по резким движениям его рук, рвущих мне волосы на голове, при этом притягивающих её в свою сторону, чтобы вцепиться зубами в ухо. Впечатление такое, что это другой человек с нечеловечьей плотью в обличии Славки.
– Слава, хватит. Ты меня искалечишь…
– Дыши, ты сегодня опоздала домой, любимая.
И продолжает хлестать меня по голове, но уже не ладонью.
Наконец, всё заканчивается. Мёртвая хватка ослабевает, он выпускает меня из своих рук, в которых остались клоки моих длинных волос. На теле остаются новые ссадины, а в душе поселяется обида, томная грузная обида. Он умудрился в один день подарить надежду и тут же ее отнять: выпустил птицу, а с привязи не отвязал, и дёрнув на себя, не оставил в душе ничего.
Я остаюсь в ванной одна. И теперь нет мне уже дела до температуры воды и закипающей в контрасте с ней температуры моего тела. Сколько же раз я отгоняла от себя мысль о том, что рядом с ним мне не быть счастливой. Сколько раз оказывалась загнанной этими вопросами в угол. Я всегда себя убеждала, что это самые яркие моменты в жизни, с ними путь насыщеннее. Существовать в напряженных скачках было интересным, но часто приводило к эмоциональному упадку. И даже это я себе объясняла тем, что так интересней.
Раннее утро. Я отвезу дочь к родителям, как и запланировала, а сама попробую добраться до работы и принять решение: как жить с этим ублюдком дальше.
Умываюсь. Отключаю воду, которая била сегодня утром меня каплями беспощадно, то леденя, то вываривая в кипятке. Добредаю до кухни, глотаю залпом кофе, вслед за ним влетает что-то от головы в двойной дозировке. Молча вглядываюсь сквозь нелюбимые шторы, выбранные главной женщиной этого дома, не мной, разумеется, в иллюстрацию просыпающегося города в окно. Неужели в такую рань не терпится этому парню с метлой привести улицу в порядок? Да и подметать особо нечего, в отличие от меня. В моей жизни давно пора навести порядок. Закрыть всё на карантин, никого не впускать и устроить чистку с дезинфекцией.