Небо в огне
Шрифт:
Наверное, воевода «кречетов» был единственным человеком в окружении Владимира, пользовавшимся среди киевлян, на удивление дружной и устойчивой нелюбовью. Хотя видимого повода для такого отношения вроде бы и не было… Возможно, главной причиной был все-таки страх. Гуляли упорные, жуткие до неправдоподобия слухи о жестоком нраве командира княжьих стрелков, а его скрытность и замкнутость порождали огромное количество самых разных домыслов и сплетен. Доходило до смешного — известный на весь Киев дурачок с Подола клялся всеми Богами, что своими очами видал, как воевода перекидывался волком. Правда,
Впрочем, что уж греха таить — и внешность воеводы, и его манера держаться очень даже способствовали разрастанию подобных сплетен. И сейчас, глядя на возвышающуюся в седле грозную фигуру командира «кречетов», народ не скупился на обмен впечатлениями, протекавший, впрочем, самым тихим шепотом — пожалуй, это человек нагонял на толпу больше страха, чем вся княжья дружина…
— Во-о-он, едет, ворон черный…
— Изверг…
— Ящерово отродье…
— Печенег проклятый…
— Да какой он печенег? Печенеги во-о-он они, наши ребята…
— Улич он, как есть улич…
— Нет, тиверец…
— А я говорю, улич. Они все там…
— Эй, кто тут уличей костерит? Зубы лишние завелись?
— Это у кого они тут лишние?!!
До драки, впрочем, дело не дошло: грозные взгляды и самострелы «кречетов» как-то не располагали к резким телодвижениям. Сам же объект обсуждения и вовсе не обращал внимания на перешептывания толпы. В темных глазах не мелькнуло ни малейшего намека на раздражение, и пристальный взгляд задерживался на хулителях ничуть не дольше, чем на прочих. То ли ему и в самом деле было наплевать, а может быть, воевода «кречетов» слишком хорошо умел скрывать чувства…
Княжья процессия миновала половину пути до ворот детинца. Два человека пристально и безмолвно наблюдали за ее продвижением из окна на третьем поверхе высокого, богатого терема. Внизу растревоженным ульем жужжала толпа, заставляя одного из них — коренастого бритоголового крепыша в ромейских одеждах болезненно морщиться. И немудрено — его чуткие уши были отлично приспособлены чтобы улавливать то, что вовсе не предназначено для чужого слуха, и это их свойство, незаменимое в одних случаях, в иных доставляло человеку массу неудобств.
Длинный карниз, далеко выступающий над окном, надежно защищал помещение от солнечного света, оставляя тесную горенку в тени в любое время дня, что делало ее просто незаменимой для скрытого наблюдения за улицей. Глядя со двора можно было различить в окне разве что бледные пятна на месте человеческих лиц, не говоря уж о том, что хитро сплетенные тончайшие нити искуснейшей волшбы, не заметной даже для опытного колдуна, «размывали» взор всякого, кто вдруг заинтересовался бы неприметным окошком. Однако высокий темноглазый бородач, одетый не бедно, но и не броско, все равно старался держаться как можно дальше от окна, но так, чтобы только видеть улицу и тех, кто движется по ней.
Ромей
— Нет… — Сказал он очень тихо, нервно облизав нижнюю губу. — Я утверждал и буду утверждать: это не самый удачный момент. А вернее, вовсе неудачный.
Его акцент был ужасен, однако тот, к кому он обращался, давно привык к невнятному говору собеседника. Ни единый мускул не дрогнул на лице бородача, но слова бритоголового явно задели его больше, чем он хотел показать, о чем свидетельствовали на мгновении сжавшиеся огромные кулачищи. Впрочем, бородач тут же взял себя в руки, и ответ его прозвучал столь же тихо, как и голос ромея:
— Отчего же? Если сейчас отвлечь внимание охраны, устроив, к примеру, драку в толпе, то, возможно, удастся подойти достаточно близко…
Ромей резко мотнул головой, на корню пресекая все рассуждения.
— Нет, Бурян. Нет, нет и еще раз нет. У нас нет права на еще одну ошибку. Их и без того уже слишком много.
— Ошибки? — в глазах бородатого сверкнул гнев. — Ипатий, ты в своем уме? Да предпринятого нами хватило бы, чтоб отправить на тот свет два десятка базилевсов!
Ромей бросил на него острый взгляд.
— Ты бы не особо расходился насчет светлейших особ, — молвил он холодно. — Будь мы в Константинополе, за такие слова ты мигом лишился бы языка, и не исключено, что вместе с головой. А на счет предпринятых нами… хм… мер… Раз ни одно покушение не увенчалось успехом, значит все они были недостаточны. И повторяю: на еще одну ошибку мы не имеем права. Если мы оплошаем и в этот раз, то просто-напросто… скажем так, перестанем представлять интерес для Империи.
Бурян оскалился, и покосился на стоящий у окна огромный самострел.
— Я все равно не понимаю… — пробурчал он. — Зачем ждать, когда мои люди наготове, да и сам я прямо сейчас, не сходя с места могу размозжить голову… князю.
Ипатий поглядел на него с презрительным интересом, чуть приподняв бровь.
— Да? — сказал он с усмешкой. — Ну, попробуй.
Бурян сорвался с места, будто сжатая пружина, в мгновение ока подхватил самострел. Рука уверенно легла на спусковую скобу, тупое рыло смертоносной машины уставилось в оконный проем. Бурян со свистом втянул воздух в легкие, на мгновение задержал дыхание, уцепившись за цель острым глазом опытного стрелка. Казалось, вот сейчас тяжелый болт со свистом сорвется с тетивы, и через мгновение там, на улице, выбритая голова окруженного охраной всадника лопнет, как перезрелая дыня…
Но что-то случилось. Бурян нахмурился, нервно зашарил самострелом, словно цель постоянно ускользала от него, потом с долгим судорожным выдохом опустил оружие.
— Не пойму… — пробормотал он. — Что-то не так… Я не могу удержать цель…
Лицо Ипатия выражало теперь откровенную насмешку.
— Не один я умею накладывать рассеивающие взор заклятия. Иначе все и в правду было бы очень просто. Не нужно было бы держать в толпе маститых убийц с кинжалами, задумываться о том, как подойти да как отойти… впрочем, последнее уже не столь важно. Нет, Бурян, ничего не выйдет. Не сейчас.