Шрифт:
Летние сумерки невесомо опускаются на благословенную землю. Смолкли птицы, лишь серебристо журчит ручей, убегая под сень цветущих лип и дальше, дальше, к сонному озеру, в тихую гладь которого робко смотрится юная луна. И вот уже благоуханная ночь укрыла холмы и долины мягким покрывалом сна.
Но в дивной роще у подножия Белых скал не смолкают песни. Там пляшут всю короткую летнюю ночь, до самого рассвета, и только тьма хранит тайну подаренных под ее крылом поцелуев.
Только здесь можно встретить чудесный народец полуросликов, что так задорно отплясывают
И только здесь бессмертные эльфы поют свои древние баллады и танцуют в лунных лучах, и росинки блестят в их белых волосах, как осколки звезд. Их голоса струятся, словно дождинки, ливнем в знойный день, а движения так изящны и грациозны, что захватывает дух.
Щедро наделенные создателем бесконечными годами и неувядающей красотой, свободные и прекрасные, они легко дарят любовь и неспособны на ненависть. Они - само совершенство.
Яркая звездочка прочертила небосклон, канув в темную крону столетнего дуба. Трава мягка, а горячий шепот слышат только звезды.
– Сделай меня бессмертной, эльф. Сделай меня бессмертной.
И тихий серебристый смех.
Эльдарион проснулся на рассвете. В ушах еще звенели песни, а губы хранили сладкий вкус поцелуев, но в душу с первым лучом солнца прокралась неясная тревога.
Он легко поднялся с зеленого ложа. Откинул за уши длинные светлые волосы, набросил легкий плащ. Мимолетно глянул на огромный изумруд, вделанный в именной перстень и замер, побледнев так, что цвету его щек позавидовала бы русалка.
Камень горел тревожным багровым светом.
Полвека прошло.
Не может быть!
– простонал он, хватаясь за сердце, что колотилось неровно и часто, словно тесно было ему в узкой эльфьей груди.
Солнце поднималось над рощей громадное и алое, точно обагренное светом колдовского изумруда. Эльдарион опустился на колени, заломил руки в бессильной муке. Слезы заструились по прекрасному лицу и там, где падали они на сухое дерево, робко поднимались к небу нежные ростки неведомых цветов.
Жаркие лучи коснулись озерной глади, разгоняя утреннюю дымку, когда на пороге эльдарионова жилища появилось трое.
– Поднимайся, тварь - презрительно бросил вчерашний товарищ Тариель. На лице одного из спутников блуждала злорадная усмешка.
Мифриловый стилет с богато изукрашенной рукоятью остался на столе. На краткое мгновение представилось: схватить, ударить... Но как вонзишь острие в сердце, что только вчера билось в унисон с твоим? Как отнимешь жизнь у друга? Недавнего друга...
Стальные пальцы стиснули его плечи, Тариэлю повертел в руках клинок.
– Потрепыхайся, слизняк, - ухмыльнулся он.
– Ну-ка!
Заговоренная волосяная петля стиснула шею, руки связали по локтям. Как в дурном сне, Эльдарион, пошатываясь, вышел на улицу; на пороге Тариель
Из окон с затаенным злорадством глядели на процессию эльфийские женщины.
Острые солнечные лучи резали глаза. У Тысячелетнего Дуба юнец с человеческой рыжиной в волосах швырнул камень в лицо Эльдариону; острый край рассек губу, рот наполнился соленой влагой. Узкий ручеек пополз по шее, смывая пыль.
Экскорт захохотал.
Он видел такое и раньше: раздавленных, униженных собратьев, что раз в полвека уходили, подгоняемые тычками и злым хохотом. И возвращались... И никто из вернувшихся не вспоминал о страшном дне, словно память милосердно укутала отвратительные воспоминания флером забвения. Или будто вместо ушедших возвращались другие.
Молодые и сильные.
Спину ожгло плетью. Эльдарион споткнулся, ткнулся лицом в изрезанную морщинами кору, едва сдержал стон. Мир обрушивался в бездну: вчера они пели древние баллады о любви и благородстве, а сегодня глумились над достигшим полувека, будто грязные орки.
Земля бросилась в лицо. Он почти не чувствовал ударов, лишь видел - до мельчайшей прожилочки на лепестках - крохотный желтый цветок, что пробился меж корней.
– Прекратите!
Звучный голос деремрана раздался совсем рядом. Эльдарион приподнял грязное лицо и ткнулся носом в белоснежные сандалии Не имеющего имени, единственного старого эльфа.
– Эльфы вы или орки смердящие?
– гневно вопрошал деремран. Сопровождающие изображали покорность, но втайне ухмылялись.
Эльдарион осторожно приподнялся.
– Ко мне, - бросил Не имеющий имени и зашагал прочь. Эльдариона бесцеремонно пнули пониже спины.
– Не заставляй мудрейшего ждать, мразь.
Тропинка вилась вокруг белой скалы, уходя в заросли и снова выныривая под солнечные лучи. Сопровождающие быстро устали, и Эльдарион брел сам по себе, лишь изредка подгоняемый неласковым тычком. Под ногами хрустели острые камешки, тропа обогнула слепящий известняковый выступ и уткнулась в жилище, выращенное прямо среди камней.
В покоях деремрана прохлада пахла сухой травой. Вокруг высокого деревянного трона вились живые цветы. Эльдариона толкнули вперед и, не удержавшись, он упал на колени. Да так и остался.
– Ты жил полвека, эльф, - устало и тихо произнес деремран.
– Ты изжил себя. Ты лишен имени и самого рода. И пребудешь безымянной тварью отныне и покуда камень двух лиц не разрешит твою судьбу, или не будет окончен твой век в тварном образе.
Позади шумно вздохнули.
– У тебя есть выбор, безымянный. Ты можешь спуститься в долину и прожить там отпущенные тебе годы. Или ты можешь войти в пещеру к камню двух лиц.
– Что ждет меня?
– угрюмо спросил Эльдарион.
– Каждый шаг к долине добавит морщин твоему челу, выбелит твою кожу и согнет твою спину. Твоя натура преобразится чудовищным образом, и ни один из живущих не признает в тебе эльфа...
– деремран вздохнул и добавил без церемоний.
– Гоблином станешь бледнокожим, понял?