Не оброни яблока
Шрифт:
Девушка хотела что-то сказать, но он опустил ладонь на ее запястье:
– Я же говорил, не перебивай. Спрашивать потом будешь.
Где-то далеко-далеко заиграла музыка. Угомонившиеся было такаллики опять поднялись над озером.
– Здесь тогда пехотный полк стоял. Он в сорок четвертом на фронт ушел. А тогда солдаты в медресе квартировали. Духовой оркестр у них был. Летом по вечерам на танцплощадке играл. Мы еще бегали смотреть, как взрослые танцуют. Девушек собиралось много, а парней не хватало, одни солдаты. И был среди них Адам...
Теперь Ева смотрела на него, не отрываясь,
Он улыбнулся и мягко похлопал ладонью по ее запястью.
– Иногда ты тоже приходила на танцплощадку, но не танцевала, а, стоя возле ограды, смотрела, как кружатся пары. Однажды к тебе подошел молодой лейтенант. Это был Адам. Он пригласил тебя танцевать. Ты отказалась. Адам стал уговаривать. Мы стояли чуть поодаль и все слышали.
Ева низко опустила голову и отняла у него руку. Сквозь загар на ее щеках проступил румянец.
– Сначала он просил, потом стал настаивать. Схватил тебя за руку, хотел повести насильно. И тогда мы не выдержали. Мы были мальчишками, но нас было трое, и мы готовы были пойти за тебя в огонь и в воду.
Наверное, Адам это понял. Он расхохотался и оставил тебя в покое. "С такими мушкетерами не пропадешь!
– весело сказал он: - Смотри, как бы всю жизнь из-за них в невестах не просидеть!"
И вернулся на круг, и через минуту уже танцевал танго с какой-то блондинкой. А ты смотрела ему вслед, и глаза у тебя были грустные-грустные...
– Неправда!
– не поднимая головы возразила она, но он, казалось, не слышал ее. Глядя вдаль, где теперь отчетливо поблескивали изразцовой облицовкой похожие на опрокинутые вверх дном пиалы купола медресе и увенчанные золотистыми шпилями минареты, он стремительно шел по дорогам памяти, непостижимым образом ставшей вдруг осязаемой реальностью.
– Если бы не война, жизнь здесь стала бы для нас сказкой. Такого я не встречал больше нигде. Лабиринты извилистых переулков, мощенные плитами зеленоватого мрамора улицы вдоль дворца, разноцветные прямоугольники порталов мечетей и медресе, множество непохожих друг на друга минаретов, гулкая прохлада куполов Караван-Сарая, украшенные затейливой резьбой карагачевые створы ворот, цветная майолика, радуга стеклянной мозаики, слоновая кость, пожелтевший от времени резной ганч, многоголосая сумятица базара, отчаянные крики мальчишек водоносов: "инабуздин-балдин су-у-у!", торжественная тишина залов летней резиденции хана, хаузы в обрамлении тополей и гюджумов, радушие и доброта дочерна загорелых людей - все это и в самом деле казалось волшебной сказкой. Но шла война, и над древним городом гремел по утрам голос Левитана: "От Советского Информбюро...", и с кирпичных стен медресе кричали транспаранты и лозунги - "Наше дело правое победа будет за нами!", "Смерть фашистским оккупантам!"...
Он перевел дыхание и взглянул на Еву. Девушка сидела, ссутулившись и низко опустив голову. "О чем она думает? спросил он себя.
– И вообще, зачем я ей все это рассказываю? Для меня это прошлое, для нее настоящее".
Он достал сигарету и стал разминать между большим и указательным пальцами. Ева исподлобья следила за ним.
– Американские?
– неожиданно спросила она.
– Что "американские"?
– не понял
– Папиросы.
– С чего ты взяла?
– Ну... может быть, от союзников.
Она все еще пыталась найти ему место в своей реальности. Он понял это и покачал головой.
– Сигареты наши.
И протянул ей пачку "Столичных".
Она взяла ее осторожно, двумя пальцами, и стала разглядывать. Вынула сигарету, повертела, вложила обратно.
– Значит, вы правда оттуда?
Их взгляды встретились, и она впервые не опустила глаза.
– Да, - твердо сказал он.
– Не спрашивай, как это получилось. Я не знаю. Но я оттуда. Из начала восьмидесятых.
– Начало восьмидесятых, - задумчиво повторила она, продолжая машинально разглядывать пачку сигарет.
– Сколько же вам лет?
– Пятьдесят два.
– А на вид и сорока не дашь.
Он усмехнулся и еле заметно пожал плечами.
– Все, что вы говорили, похоже на правду. Про ребят, про митинг, про Адама...
– Это правда, Ева. Поверь.
Она как-то странно посмотрела на него, и карие глаза ее загадочно блеснули.
– Расскажите, что было дальше.
– С кем?
– Ну хотя бы с Адамом.
Он почувствовал, как что-то кольнуло в сердце и тотчас отпустило.
– Хорошо, - сказал он.
– Я расскажу. Слушай.
Однажды осенью ты встретилась с ним здесь, вот в этом саду. Солдаты пришли помочь убирать нам урожай. С ними был Адам. Вы стояли под деревом и говорили о чем-то. Я не слышал, о чем. Ты смеялась. А у него лицо было серьезное и даже расстроенное.
И конце концом он резко отвернулся и пошел прочь. Тогда ты сорвала с ветки яблоко и бросила вдогонку. Яблоко угодило ему в затылок, сбило фуражку. Он нагнулся, чтобы ее подобрать, и тут ты подбежала к нему м положила ладони на его плечи.
– Нe надо, - скаал он, и лицо у него было красное и злое.
– Зачем это, раз тебе все равно?"
– "Глупый, - ответила ты.
– У нас, если девушка кидает яблоко в джигита, значит, она его любит"...
– "Странный обычай", - сказал он и пощупал затылок. Видно, здорово ты его трахнула. А потом ты приподнялась на цыпочки и поцеловала его. И вы ушли, а я остался в саду.
Он улыбнулся жалкой, вымученной улыбкой и только теперь закурил сигарету.
– Мне было пятнадцать лет тогда, я не понимал, что со мной происходит. Понял позднее. Через год, когда полк на фронт ушел, а ты поступила на курсы медсестер. Понял, что люблю тебя.
– Ты...
– Ева смешалась.
– Вы...
– Да.
– Он старался не смотреть на нее.
– Такая вот история. Я не раз пытался сказать тебе все, но так и не смог. Я ведь продолжал оставаться для тебя мальчишкой, хотя мне уже исполнилось шестнадцать и я окончил девятый. И потом... ты ведь любила Адама.
Он помолчал, и грустная улыбка смягчила черты его лица. Ева смотрела на него с жалостью.
– Я пошел в военкомат. Сказал, что мне восемнадцать лет и что я хочу записаться добровольцем. Парень я был рослый, хотя и худой - все мы тогда были худые, - но мне все равно не поверили. Велели принести документы. Я соврал, что метрика потерялась во время бомбежки. Тогда меня направили на медкомиссию.