Чтение онлайн

Он ласкал меня, покусывал, а его руки медленно скользили по моей спине, по бёдрам, стягивая с меня остатки одежды. Когда я осталась совсем голой, он отстранился на мгновение, просто смотрел. И в его взгляде не было похоти, было благоговение.

— Подойди, — сказал он, и его голос был хриплым от желания.

Я подошла. Он взял мою руку и положил себе на штаны.

Я почувствовала, как он твёрд, как он хочет меня. И это знание было мощнейшим афродизиаком.

Я расстегнула его джинсы, и он помог мне снять их. Мы стояли перед друг другом,

совершенно голые, в тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся через окно. И это было идеально. Несовершенно.Настояще .

Он лёг в кровать и протянул мне руку. Я легла рядом, и он накрыл меня своим телом.

Он не вошёл в меня сразу. Он лежал на мне, и я чувствовала вес его тела, биение его сердца, его дыхание на моей шее. Он целовал меня — медленно, глубоко, так, будто у нас была вечность. Его руки исследовали моё тело, не торопясь, находя все мои чувствительные точки, заставляя меня дрожать и тихо стонать.

— Максим, пожалуйста… — прошептала я, когда я уже не могла больше терпеть. — Я хочу тебя.

— Я тоже. Я хочу тебя всю. Без остатка.

И тогда он вошёл в меня. Медленно. Плавно.

И я почувствовала, как он заполняет меня, как наши тела соединяются в единое целое. Он двигался внутри меня неспешно, выверяя каждый толчок, глядя мне в глаза.

И я видела в них всё — его любовь, его страсть, его нежность. Я обвила его ноги вокруг его талии, подтягивая его глубже, и он застонал.

— Ты моя, — прошептал он, двигаясь чуть быстрее. — Только моя.

— Твоя, — выдохнула я в ответ. — Всегда твоя.

И это было правдой. В этот момент, в этой тесной кровати, без камер и без сценария, я была только его.

И он был только мой.

Он двигался во мне всё быстрее, увереннее, и я чувствовала, как нарастает волна удовольствия внутри меня. Я поддалась ей, закрыв глаза и отдаваясь этому чувству.

Он целовал меня, и я чувствовала, как его тело напряжено, как он тоже близок к краю.

— Смотри на меня, Ника, — попросил он. — Я хочу увидеть тебя, когда ты кончишь.

Я открыла глаза. И в этот момент волна накрыла меня с головой. Я закричала, его имя, и моё тело сотрясло в мощном оргазме. Он последовал за мной, излившись в меня с тихим стоном, и мы замерли, обняв друг друга так крепко, как будто боялись, что нас разорвут.

Он лежал на мне, тяжело дыша, и я гладила его по спине, чувствуя, как его тело расслабляется. Я никогда не чувствовала себя такой счастливой. Такой полной. Такой… своей.

Потом мы лежали в моей слишком узкой для двоих кровати, и впервые за два месяца я не считала минуты до того, как надо будет красться обратно. Красться было некуда. Он был здесь. Насовсем.

Его сердце стучало под моей ладонью ровно — не от адреналина, не от риска, а просто потому, что так бьётся сердце спокойного, наконец-то спокойного человека.

— Знаешь, — сказала я в темноту, — а ведь нас никто не снимает.

— Знаю.

— Совсем никто. Это можно вообще не монтировать. Можно просто…

быть.

— В этом и фокус, — сказал он, перебирая мои волосы. — Лучшее в моей жизни никогда не попадало в кадр. Ни разу. Я двадцать лет жил в кадре и думал, что это и есть жизнь. — Он притянул меня ближе. — А оказалось, жизнь — вот это. Тесная квартира, мёртвый цветок, двадцать батончиков и женщина, которая язвит даже после секса.

— Я не язвлю.

— «Фамильная ценность йогурт», Соболева.

— Это была констатация факта.

Он засмеялся — низко, тепло, мне в макушку.

И я подумала, что вот этого смеха — без публики, без причины, просто так, в темноте моей нелепой квартиры — не было ни в одном из наших двух месяцев на камеру. И что я бы отдала за него все «решающие моменты» восьмой камеры вместе взятые.

— Слушай, — сказал он сонно, когда за окном уже серело. — А что ты теперь будешь делать? С работой. После той статьи тебя ведь… ну.

— Соскребут с пола шпателем, — закончила я. — Уже скребут. Лев Борисович больше не звонит. Грозу постановочной романтики никто не возьмёт писать про постановочную романтику — после того, как она публично призналась, что попалась на непостановочную.

— И как ты?

Я прислушалась к себе. Удивительно, но там, где раньше жил привычный профессиональный ужас «а что обо мне подумают», было тихо и легко.

— Знаешь, — сказала я, — мне кажется, я просто больше не хочу разоблачать. Десять лет объясняла людям, как их разводят, как всё ненастоящее, где подвох. А оказалось, я в этом так поднаторела, что чуть не проглядела единственное настоящее в своей жизни. — Я пожала плечами. — Может, напишу про другое. Про то, как непостановочное всё-таки существует. Просто его не показывают по телевизору.

— Звучит как ужасно несмотрибельный формат, — серьёзно сказал он.

— Хуже не придумаешь, — согласилась я. — Ни драмы, ни вылетов, ни Снежаны. Кому это нужно.

—Мне , — сказал Макс.

И это, в общем, был единственный рейтинг, который меня теперь интересовал.

«Чудно , — подумала я, засыпая на груди человека, которого приехала уничтожить, а в итоге впустила в свою тесную, ненастоящую, единственно настоящую жизнь. — Просто тихо, не в кадре, никем не смонтировано — и наконец-то по-настоящему моё. Чудно».

И впервые это слово прозвучало во мне без всякой иронии.

Просто —чудно .

Эпилог : Несмотрибельный формат

Прошёл год.

За этот год я так и не вернулась в профессию грозы постановочной романтики. Гроза, как выяснилось, утонула где-то под тем самым мостом — и, честно говоря, скатертью ей дорога.

Зато случилось кое-что, чего не предсказал бы ни один мой прежний прогноз.

Та статья — «Не мой формат», моё публичное профессиональное самоубийство, мой шпатель, поданный стране собственными руками, — не убила меня.