Чтение онлайн

– Полетали на троечках дяди Герасима всласть, аки бы на крилах ветряных летывали, – проговорил сумрачный странник с глубоким вздохом, от которого его унылый бас делался еще унылее и, так сказать, готовнее до глубокой боли ущипнуть суеверные сельские сердца протяжными повествованиями о разнообразном зле, властительно будто бы царящем во всех точках земного шара.

– А, а! – восклицал Охватюхин, по своему обыкновению злорадно подсмеиваясь. –

Што же это ты об охватюхинских тройках жалеть принялся? Чего же их жалеть-то, друг, – ха, ха, ха! Вон чугунка под носом, – попроворней, пожалуй, моих конев-то будет, потому она огнем действует…

– И разжеся огнь в сонме их, и в пламень попали грешники, – простонал странник своим зловещим голосом. – Вот какие слова говорю вам насчет чугунки, – торжественно обратился он к приворотным сокомпанейцам, – и слова эти я вам сказываю не от себя. Вот вы их восчувствуйте!..

– Чего там восчувствовать-то? – оживленно и хором гаркнули сокомпанейцы. – Мы от этой железки-то давно уж кушаками животы подтянули, бурчит, на скотину от ней падеж пошел, – собаки даже путевой во всей деревне нет…

– И разгневася яростию господь на люди своя и омерзи достояние свое… Вот она, железка-то, какова! – с глубоким трагизмом отрезонил странник. – Кто настояще, – говорил он, как бы уясняя что-то, – вникает в Писание, тот понимает, что, как и к чему… Дело хвалить нечего, сами вы видите… На ваших, кажется, глазах-то…

– Как не видать? Давно видим, што дело не к руке, – снова запевал хор, оживляясь все более и более своей излюбленной песней о несподручной железке и о различных великих и богатых милостях, раскатывавшихся некогда, в очью всех, по гладко укатанным каменным дорогам на беззаботную и сладкую потребу всех пришоссейных утроб.

Усерднее всех распевали эту песню Герасим Охватюхин и странник. Они, в то время, когда разношерстные бороды вытягивали основную песенную поэму насчет маслянистых калачей, забористых квасов и жирных мяс, варьировали ее рассказами о непостижимых для простого ума случаях, решительно невозможных ни на какой другой почве, кроме как на шоссейной.

– По шасе-то какой, бывало, богомолец ходил? – азартно спрашивал странник. – Ноне и нет таких, – все норовят как бы им поскорее в мирское звание, отличиться, потому прельщение везде очень большое пошло. А допрежь того богомолец круглый год странничал по святым местам – и был он сыт, обут и одет, и так надо сказать, што везде принят по милости божией.

– А мы-то,

бывало, извозчики-то, – с не меньшею страстностью подхватывал Герасим. – Закатишься эдак, к примеру, в Крым за яблоками али в Сибирь за чаями, – коси малину! Года по три домой-то и не заглянешь совсем.

– Богомолец был в старину настоящий, хороший, – ничуть не слушая Охватюхина, перебивал его речь угрюмый странник. – У нас такие отцы хаживали, такие… В цельную неделю по единой только просвирочке скушивали. Таких подвижников теперича и не найдешь, пожалуй, нигде: рази, может, в затворах где-нибудь пребывают, так ведь они нам, грешникам, ликов своих ни за што не объявят.

Деликатность, с которою Охватюхин выслушивал любопытные эпизоды о таинственных личностях, скрывающих от грешных глаз свои лики за крепкими затворами, нисколько не уступала деликатности самого странника, ничуть, в свою очередь, не интересовавшегося рассказами отставного ямщика про то, «как они в старину закатывались в Крым за яблоками али, например, в Сибирь за чаями». Одним словом: каждый из них заливался своим собственным мотивом, в финале которого получался рев хора, злобно утверждавшего, что всем вообще певцам не к руке несчастная железка.

Настойчиво преследовала песня свою главную тему. По тем ее вариациям, которые проделывал ямщик, несомненно выходило, что ни от чего другого, как только от железки, обезлюдели шумливые дороги и неизвестно куда девались силачи-извозчики, приподнимавшие за задок телеги стопудовую клажу.

– У нас народ ядреный был, – как бы в сладкой дремоте, зажмурив глаза, распевал Охватюхин. – Куда его ни поверни, он своей чести нигде не потеряет, хоть в пир, хоть в мир, хоть в добрые люди. У нас был один извозчик из Саратова, так тот однажды меру калачей на спор съел да пять фунтов меду. В бане после того двое суток живот-то ему вениками отпаривали и маслом оттирали деревянным, потому мед, словно камень, застыл в нем…

– А в монастырь, бывало, ежели в какой взойдешь, – в необыкновенно нежной задумчивости подтягивал странник, – сичас тебе пища всякая… Братия, например, встречают с поклонами.

– Саратовец-то энтот, – внезапно врезывался Охватюхин в идиллию странника, – возьмет, бывало, лошадь за передние ноги да на спину себе, ровно бы овцу, и взвалит… Вот тебе и чугунка, – ха, ха, ха!

1874