Не ее дочь
Шрифт:
– И чего ты от меня хочешь, Эми? Чтобы я наколдовал контейнеры?
– Понятия не имею. Просто хватит болтать. И хватит вот так произносить слово «контейнер»! Бога ради, хватит болтать! – Эми отвернулась и стиснула зубы, прыщавая челюсть задрожала. – Эмма, я же сказала – прекрати! Да что с тобой такое?
Девочка раскачивалась взад-вперед на каблуках и тянулась к материнской руке. Каждый раз, когда мать отмахивалась от ее ладошки, девочка прикасалась к какой-нибудь другой ее части тела – талии, локтю или бедру. Ногти у нее
– Может, мы все-таки попытаемся попасть на самолет, Ричард?
– Ох, да хватит уже! Даже не пытайся обвинять меня. Сама знаешь, что это ты во всем виновата.
– Я? В том, что у нас нет контейнеров? В очереди? В том, что дети не могли вовремя собраться? Это такой важный для меня день…
– Да, именно в этом. Ты сама виновата. Не я.
– Ну и свинья же ты.
– Сама свинья.
– Что-что?
Он неуклюже поднял руки, признавая поражение.
– Ладно, ладно, просто к слову пришлось.
Они взгромоздили оставшийся багаж на ленту и выхватили несколько контейнеров из рук принесшего их служащего.
– Пошли, Эмма!
Эмма старательно поправляла родительский контейнер, она почему-то решила, что он неправильно повернут.
– Хватит его теребить, пошли!
Мать протянула широкую ладонь и подтолкнула девочку, стукнув по маленькой впадинке между лопаток, так что руки Эммы хлопнули как крылья. Женщина затолкала дочь в рентген-аппарат, и служащий аэропорта велел ей развести руки в стороны и пройти дальше.
Я шагнула в сканер и подняла руки над головой, пока меня просвечивали в поисках скрытого оружия. Ожидая подтверждения, что я не перевожу контрабанду, я увидела, как Эмма тянется к ножкам брата. Мать вывернула ей пальцы, стряхивая руку. Потом повернулась спиной к девочке, которая схватилась за больную руку и начала подпрыгивать, пытаясь привлечь внимание матери. Женщина возилась с малышом и переругивалась с папашей. А девочке так и не удалось добиться внимания матери, она прекратила попытки и рассеянно уставилась в пространство, пряча руку в складках красного платья.
Я забрала вещи и посмотрела на охранников аэропорта, которые были слишком заняты, раздавая указания, подгоняя людей и зевая, чтобы что-то заметить. Подхватив обувь и ноутбук, я все ждала, когда кто-нибудь обратит внимание на агрессивное поведение мамаши.
Я вспомнила собственную мать, как она всегда шла впереди меня на парковках и в супермаркете, даже когда мы переходили улицу. Не знаю, то ли она меня стеснялась, то ли ей было просто на меня плевать. Я вечно тащилась позади, как нечто вторичное, и пыталась умаслить ее комплиментами: «Мам, ты сегодня так хорошо выглядишь!», «Мам, мне так нравится твоя прическа!», «Обожаю эту юбку, мама!»
Она с отвращением вздыхала и всегда отвечала, что я говорю это не искренне, а боясь получить нагоняй. Я никогда не могла сделать все как надо и
Много лет проработав с детьми, я понимала, что у родителей бывают плохие дни. А аэропорт – это воплощение стресса для семьи. Я знала способность детей выводить из себя и действовать на нервы. А иногда у них без причины начинаются истерики, так что ты срываешься и из милого человека сам вдруг превращаешься в чудовище. Я все понимала, но при виде явно беспричинной жестокости мне хотелось врезать этой женщине по физиономии.
Я отошла в сторонку, надела туфли и положила ноутбук в сумку. Когда я проходила мимо той семейки, папаша снимал сумки с ленты. Рядом с ними я замедлила шаг и прошла так близко, что дотронулась до головы девочки.
– Мне нравится твой красный бант, – сказала я.
Все трое повернулись, реакция малыша была чуть более замедленной. И тут лицо Эммы просветлело, она заулыбалась, как положено маленькой девочке.
– Очень красивый, – сказала я и пошла дальше, не оглядываясь и пытаясь выбросить этих людей из головы.
Я отстояла очередь в «Старбакс», и после первого поспешного глотка туман в голове рассеялся. Я купила несколько журналов вдобавок к роману, проверила, не задерживается ли рейс, и погрузилась в дурацкие сплетни о знаменитостях. Выхлебав половину кофе и прочитав полстатьи о голливудских актрисах, застигнутых без макияжа, я подняла голову. И у ворот слева от моих увидела эту парочку. Они ругались.
– Пошли!
Эми подтолкнула Эмму. Та подвернула на ковре ногу в красной туфельке и упала, приземлившись на четвереньки.
Мать закатила глаза, перехватила малыша поудобнее и дернула Эмму вверх за локоть. По детской руке расплылись красные пятна, которые позже превратятся в багровые синяки. Эмма встала и потерла больной локоть и содранные о ковер коленки.
Парочка что-то пробурчала и уселась в креслах у гейта. Они так возбужденно размахивали руками, что, казалось, вот-вот взорвутся. Только Эмма, главная жертва, оставалась невозмутимой, мурлыкала что-то себе под нос и играла с собственными туфлями, пока ее мать громко вздыхала на весь терминал и укачивала малыша так рьяно, что его чуть не стошнило.
Я пролистывала глянцевые страницы журнала, но думала только о девочке. Я посмотрела в телефон. Осталось полчаса до посадки. Как будто нарочно, мамаша схватила Эмму за руку и поволокла в туалет. Эмма наполовину шла, а наполовину бежала за женщиной, которая держала младенца одной рукой, а другой вела Эмму. Я выждала несколько секунд, закинула на плечо сумку и пошла за ними.
Красные туфли Эммы мелькали под дверью кабинки, а мамаша с малышом стояли в дальнем углу. Грязный подгузник валялся на краю складного стола для пеленания.