Навои
Шрифт:
Султанмурад кивком головы подтверждал слова Туганбека.
— Мы надеемся, — сказал он, — что Навои в скором времени избавит страну от опасностей я бедствий, Туганбек мрачно потупился.
— Стране не грозит никакая опасность, — медленно сказал он. — В жилах Мирзы Ядгара тоже течет кровь Тимура. Он добивается своих прав.
Считая излишним спорить с Туганбеком, Султанмурад промолчал.
Туганбек пил много. Ала-ад-дин, не желая от него отставать, выпил еще несколько чаш и в конце концов растянулся на полу. Султанмурад" был навеселе. Оставив Ала-ад-дина отсыпаться, он поднялся, намереваясь
— Нурбобо, подай свечу! — крикнул Туганбек. — Не нужно, — сказал Султанмурад.
— Не спеши, успеешь еще вернуться в свою худжру. Сначала пойди поклониться красоте.
Султанмурад, ничего не понимая, пожал плечами и пошел за Туганбеком. Старик принес свечу. Туганбек отпер дверь одного из домиков, тянувшихся в ряд за деревьями, и сказал:
— Пожалуйста!
В комнате Султанмурад увидел девушку; она сидела перед запертым окошком, низко опустив голову, «Совершенная, совершенная красота!»— подумал Султанмурад и, несколько смущенный, отступил. Туганбек взглянул на блюдо, стоявшее на полке, и подошел к девушке.
— Дильдорхон, — мягко сказал он, слегка наклоняясь над нею, — почему ты Не ешь? Принести чего-нибудь другого?
— Не еды, а яду принеси, яду! — горестно воскликнула девушка и выпрямилась.
— Нурбобо, державший в трясущихся руках свечу, вдруг заговорил:
Молись аллаху, дочка. У него одного проси спасения.
Туганбек гордо подошел к Султанмураду и шепнула — Красивая? Нравится?
Султанмурад промолчал. Он с сочувствием взглянул на девушку, и вышел. Через минуту Туганбек догнал его.
— Кто это? — задумчиво спросил Султанмурад.
— Вчера ночью увез из кишлака, — ответил Туганбек. — Удивительно изящна и красива!
— Разве такие дела не опасны?
— Друг мой, брось разговоры! Украсть девушку — очень приятное дело. Полночь. Она сладко спит на супе, волосы разметались по подушке. Рядом похрапывает старуха. Мы с двумя джигитами подошли к ней на цыпочках. Прежде всего я слегка поцеловал девушку в лоб. Потом завязал ей рот, поднял ее, и мы побежали. Легко перепрыгнули через стену — словно розу в саду сорвали: Бросили девушку на конями помчались во весь опор. Очень — приятное дело! Да… Под утро прискакали к городу. Передохнули в саду одного знакомого, возле самых городских ворот, а теперь привезли ее сюда. Во всем этом есть какое-то особое наслаждение.
— Но как должна себя чувствовать несчастная девушка? Может ли быть что-нибудь ужаснее для ее родителей? — дрожащим голосом произнес Султанмурад..
— Чтобы играть в любовь, нужно взаимное желание. Я это хорошо знаю, — спокойно и серьезно сказал. Туганбек. — Если она не захочет, я и пальцем до нее не дотронусь. Подарю моему хозяину; В сущности, эта девушка может служить украшением дворца самого султана!
— Верните несчастную в ее семью: Человек не должен, служить игрушкой для мимолетных желаний.
— Ладно, посмотрим. Прощайте! — и Туганбек удалился. Султанмурад долго стоял, глядя на запертую дверь. Затем печально побрел домой.
Город спал. В спокойствии лунной ночи семиглавая гератская мечеть казалась еще огромней, крепость Ихтияр-ад-дин — еще грознее. Султанмурад,
Глава седьмая
Хусейн Байкара томился в большом саду городка Меймене. Царственные приемы, пышные, шумные пиры — где они? Султан большей частью сидел один в просторном, украшенном выцветшей росписью доме и даже не писал стихов. Разве правитель, лишившийся власти, может вздыхать о каких-то девушках с бровями, как лук, и глазами газели? Жажда власти впитана им вместе с молоком матери. Всю силу, всю боль этого чувства Хусейн Байкара ощущал теперь мучительней и острей, чем когда-либо.
За спиной тоскующего султана, в отдаленном углу сада, слышались шум и крики: нукеры, забыв о своих обязанностях, боролись, чтобы хоть чем-нибудь развлечься. Хусейн Байкара тяжело вздыхал; он нетерпеливо дожидался кого-то. Вошел ишик-ага и доложил:
— Прибыли. Разрешите им войти? Хусейн Байкара кивком головы выразил согласие.
Вошел Навои и отвесил установленный обычаем поклон. Государь торопливо указал ему место подле себя и тотчас же заговорил:
— У нас появилась одна мысль. Прежде всего нам хочется тут, наедине, выслушать вас. Мы знаем, что эти печальные события очень вас тревожат.
— Благодарю вас за внимание. Я пришел, чтобы услышать от вашего величества добрые вести, — сказал Навои.
Хотя в комнате никого не было, Хусейн Байкара понизил голос и заговорил о новостях, которые узнал через своих осведомителей. По их словам, положение Мирзы Ядгара было непрочным.
Навои спросил:
— К какому же решению вы пришли?
— Вся трудность именно в том, чтобы принять решение.
Хусейн Байкара на мгновение смолк, потом Продолжал
— Если мы с нашими наличными силами пойдем к столице и неожиданно, с быстротой молнии, нападем на Ядгар-бека, как, по-вашему, достигнем мы цели? Поэт не торопился с ответом. Он многозначительно прищурил глаза, лицо его вдруг осветилось тонкой улыбкой. Потом он очень серьезным тоном сказал:
— Если бы вы не высказали мне эту мысль, было бы еще лучше!
— Почему? — беспокойно спросил Хусейн Байкара. Навои не мог удержаться от смеха.
— Потому что план этот следует держать в большой тайне.
Хусейн Байкара заулыбался.
— Нельзя же не советоваться с военными людьми! — возразил он.
— Конечно. Без совета дела не сделаешь, — уже серьезно сказал Навои. — Но надо защитить себя от одной опасности: кто-нибудь может сообщить врагу об этом плане, тогда Мирза Ядтар, его эмиры и беки очнутся от беспечного сна. Надо действовать решительно и молниеносно. В Герате живет Мирахур. Пусть он соберет нужные нам сведения. После этого, когда день наступления будет определен, вы посвятите в тайну военачальников.