Наследство
Шрифт:
– Не переживай, Ларочка, перемелется – мука будет!
– Да ведь стыдно, Жора!
– Сама знаешь, стыд не дым! Обломается Сергеенко, и не мне, а ему рожки обломают.
– Да не о том я говорю, кто прав, кто не прав в вашей истории. Представь, завтра колхозники узнают, как их председатель в лесу пьяный дрался. Думаю, лицо не поднимешь, на людей не взглянешь. Стыд ведь какой!
– Баба ты, Лариса, – грубо сказал Егор, – баба и есть.
Мне плевать, что люди скажут. Я им что, как попу в церкви, должен каяться? И вообще прекрати
– Тебе надоел, а мне не надоел? Кончал бы ты эти застолья устраивать, богом прошу! Нехорошим они кончатся…
Не угадала Лариса, не кончились они бедой для Дунаева. А вот для неё в другую беду переросли. Женским чутьём она угадала ещё в то время, когда Егор на юг летал – что-то сдвинулось в его жизни, какой-то новый крен судьба дала. А может, и не на юге он был? Исчезла у Ларисы вера Дунаеву, как порушенное дерево повалилось с грохотом.
А потом врачиха эта, племянница Кузьмина, появилась в колхозе. Лариса видела её однажды в кабине у Егора – красивая, ничего не скажешь, глаза с поволокой на мир самодовольно смотрят. Егор тогда смутился, начал пальцами по стеклу стучать в волнении, а врачиха с каким-то внутренним вызовом поглядывала.
Лариса пришла к Егору по школьным делам – надо было заключить договор для ученической производственной бригады на летнее время. Но при постороннем человеке разговор не начинала, ждала, когда врачиха покинет кабинет. Но, кажется, у той не входило это в планы, она сидела на диване, небрежно откинувшись, развязно поглядывала на Ларису, и той стало не по себе. Она поднялась, пошла к выходу, как можно беспечнее сказала:
– Ну, в другой раз зайду!
Егор вскочил со стула, пошёл за ней, и Лариса уже за дверью уловила его доверительный шёпот:
– Жена!
После услышанного её точно охватило огнём. Вот так, вспыхнуло пламя и накрыло с головой, прошило со всех сторон, как картошку в костре, и она внутренне сжалась. Захотелось клубком скатиться с крыльца правления, но Егор её окликнул, подбежал запыхавшись:
– Лариса, почему не подождала?
– Так ведь у тебя посетители, – с трудом растягивая слова, сказала Лариса.
– А-а, – нарочно небрежно сказал Егор. – Это наш новый врач профилактория.
Сказал и уставился на Ларису, словно ждал её реакции на сказанное. Но она молчала, и Егор заговорил торопливо, точно пытался заглушить её мысли:
– Будем сейчас на правлении рассматривать штаты нового профилактория. Мороки с ним – дай Бог терпения! То мебели не хватает, то аппаратуры разной медицинской. На будущей неделе придётся к Безукладову ехать – просить помощи. Он вроде крёстного отца этого профилактория, мне всяческую поддержку обещал.
– Ладно, – сказала Лариса, – я завтра утром с договором зайду.
– Хорошо, хорошо, – опять заторопился Егор, – завтра как раз на наряде его обсудим.
Говоря эти слова, Егор будто в спину её подталкивал, и она пошла в школу. Зной вытопил запахи, только пыль стояла на улице, и от неё першило в горле. А может быть, от сомнений, прятавшихся в сердце, горько стало во рту и на душе?
Недели через три о связи Егора с врачихой заговорили в открытую. Соседка,
– Ты, Лариса Фёдоровна, поглядывала бы за Егором Васильевичем. Нехорошее про него люди рассказывают.
Лариса насторожилась. Может, о застольях разговор пошёл? А Наталья Владимировна продолжала, как пришивала к земле острыми гвоздями…
– Нелестное… Будто бы роман у него с врачом новым из колхозного профилактория. Говорят, зачастил Дунаев на Струительный, чуть ли не каждый вечер там ошивается…
…На улице гроза разыгралась по-летнему оглушительная, с пушечными раскатами и ослепительными, всё небо раскраивающими, острыми вспышками молний, дождь сначала слабо зашелестел, а потом шквалом обрушился на землю, слился в сплошной гул, будто неведомые грозные колесницы покатились по земле.
Вот такая гроза бушевала в голове у Ларисы, когда слушала Наталью Владимировну. У неё хватило сил вытерпеть разговор до конца, но, уже когда возвращалась домой, почувствовала: что-то лопнуло в ней, надломилось с хрустом, как сухая ветка под ногой. Конечно, может, и неправду говорят люди, но разве собственное чутьё не подсказывает то же самое? Кинуться сейчас к Егору, вцепиться руками в волосы, разодрать одежду – пусть кается?
Но внутренний голос, трезвый и рассудительный, остановил мысли, как путами сковал: «А что это даст? Хочешь любовь руками удержать? Зубами, стиснутыми до боли? Только любовь кулаками не отвоюешь, её душой, сердцем удерживают. А у Егора остыло, видно, сердце, стало, как мартовская сосулька, холодным».
Так и не сказала она Егору в тот вечер о горьком разговоре, перетёрла в себе в мучную пыль тяжкую весть. Но ноша эта давила и давила на плечи. К вечеру, когда Егор должен был появиться с работы, она внутренне сжималась, спутанными шагами уходила в спальню и погружалась в какую-то полудрёму, когда не поймёшь, то ли сон, то ли мысли наяву плывут в серой мгле.
Но три дня назад, когда утром Егор заскочил после ночёвки на базе, она не выдержала:
– Может быть, совсем туда переберёшься? Ночным сторожем.
– Ты что, Лариса? – Егор был не готов к этим словам, и глаза его испуганно округлились. – Каким сторожем?
– А врачиху новую охранять… Вдруг воры там заведутся, украдут красавицу…
– Ты о чём? – багряным осенним листом вспыхнуло лицо Егора, пятна, как малиновые всполохи, выступили на шее. – О какой красавице, – не понимаю… Ты вроде ревновать меня решила?
И, справившись с собой, погасив румянец, хохотнул привычно:
– Когда ревнуют – значит любят. Верная примета. А я-то думал, что ты меня давно разлюбила. Всё помалкиваешь, грустными глазами на меня глядишь, сожалеючи как-то… – неприкрыто издевался Егор, и Лариса сказала твёрдо, как о давно решённом:
– Я в отпуск уезжаю.
– На машине?
– …Так что у тебя время будет подумать о нашей совместной жизни.
– Видать, ты сегодня с левой ноги встала, – и Егор пытался схватить её за руку, но Лариса, отступив на шаг, сухо произнесла: