Наследство
Шрифт:
Лариса проводила гостя до машины, но в дом заходить не захотела. Она опустилась на холодное крыльцо, сидела, не чувствуя стужи, и внутри её жгла горечь. А ведь он поставил точный диагноз, этот сухопарый англичанин, – у них действительно в доме беда. И напрасно сердится Егор – тут ни прибавить, ни убавить.
Когда она вернулась домой, окончательно продрогнув, «мистер Дунаеф» спал за столом, положив на руки взлохмаченную голову, и тоскливо улыбался во сне.
Утром Егор, вспомнив утраченную нить вчерашнего разговора,
– А этот джентльмен тебя не обидел?
– Меня? Нет… – Ну как же нет, помнишь, всё про детей расспрашивал?
– Он тебя расспрашивал, – ответила Лариса, уловив, куда клонит Егор, – а не меня…
– Так ты же виновата!
Ей показалось, коварный, тяжёлый удар нанесли в поддых, полынная горечь застряла в горле, и Лариса закачалась, а потом повалилась на диван, давя в себе рыданья. Горячие, обжигающие слёзы залили лицо.
Егор в минуту понял, какую обиду нанёс ей, опустился на колени перед диваном, но пальцы его на спине почему-то показались стылыми щупальцами, и она задрожала всем телом.
Может быть, поэтому ей опостылел дом, и не хочется сейчас переступать порог, где, кажется, в каждом углу, как икона, висит тоска. А тут ещё это неожиданное исчезновение Егора.
В понедельник позвонил Кузьмин, сбивчиво рассказал, что Егор Васильевич по просьбе Безукладова улетел на юг и что, дескать, звонил тот в прошлую субботу домой, но телефон молчал, а оторваться он не мог – не оставишь же одного Безукладова. Хоть и скользкий, как налим, Кузьмин мужик, но в данном случае, он, похоже, говорил правду, и Лариса вздохнула с надеждой, хоть на душе легче не стало.
С чувством душевной тяжести она и встретила Егора. А тот вернулся посвежевшим, и даже, показалось, тронутый загаром, необычно оживлённо принялся рассказывать о своей поездке на юг. Может быть, и некстати, но она сказала: «Успокойся, милый», чем остудила его пыл, ушла в спальню и уже в постели подумала: с Егором что-то происходит. На лице у него сияла радость. Скорее всего, удачной была поездка, а может быть, зазнобу нашёл. Первый раз так подумала, но отмахнулась от гадкой мысли, уставилась в потолок.
Утром, когда Егор ушёл на работу, раздался телефонный звонок. Она схватила трубку, и голос Боброва заставил её затаить дыхание, точно она могла ненароком прервать разговор. А у Женьки было хорошее настроение, он шутливо говорил, что давно необходимо назначить свиданье, да всё не было времени, заела текучка, а вот сегодня, кажется, будет полегче, и если Лариса Фёдоровна не возражает, то в десять часов он придёт в школу.
– Приходи, – сквозь сдавленное дыхание промолвила Лариса и опустила трубку.
Конечно, она отлично понимала, что разговор про свиданье несусветная чушь, вздор, нужна она Боброву по каким-то служебным делам – колхозные руководители, в том числе и муж, давно смотрят на школьников как на дополнительную рабочую силу,
Она почти бежала в школу, хоть в этом не было никакой нужды – уроков у неё нет, да и ребятишки ещё не вернулись с весенних каникул – школьников отпускали в Осиновом Кусту, когда разольётся вода. И в школе она могла спокойно сидеть в учительской – вскакивала, смешно одёргивала платье. Даже учителям это бросилось в глаза, и одна из них, физик Мария Петровна, улыбнулась.
– Девчата, – весело сказала она, – да с нашей Ларисой Фёдоровной что-то происходит необычное.
– У неё муж вчера из командировки вернулся! – многозначительно сказала Наталья Владимировна Демьянова – она жила рядом с Дунаевыми, и всё весело засмеялись.
К десяти часам Лариса не выдержала – набросила плащ, выскочила на улицу. Дождь припустил, сеткой затянул округу, но серый день не показался тоскливым. Бобров легко шёл по асфальтовой дорожке к школе, и Лариса поспешила навстречу.
Он остановился, стянул с головы капюшон потемневшей куртки, улыбнулся:
– Что ж вы, Лариса Фёдоровна, под дождём мокнете?
– Не глиняная, не развалюсь, – засмеялась Лариса и, взглянув в озабоченное лицо Боброва, тихо сказала: – Ой, Женечка, осунулся-то как…
Это сорвалось с языка непроизвольно, и Лариса почувствовала, как вспыхнуло жаром лицо, но Женя, наверное, этого смущения не заметил, заговорил ровно, сдержанно:
– К вам за помощью, Лариса Фёдоровна! Я говорил уже с директором школы по этому поводу. Да, впрочем, что ж мы под дождём мокнет, пойдёмте в школу…
– Нет, нет, Женя, – Лариса подняла руку, – ради Бога, говорите здесь.
Она ещё не осознала, зачем это делает. Может быть, не хотелось ей чужих посторонних глаз там, в школьных коридорах. Бобров смущённо крякнул:
– Нужно помочь колхозу. Пастуший овраг обсадить деревьями. Эта задача посильная?
– Когда начнём, Женечка?
– Да вот погода установится… С лесхозом я договорился насчёт саженцев.
– Ну и хорошо. А я ребят выведу. – И считая, что деловой разговор закончился, Лариса спросила тихо, сдерживая перестук сердца: – Как ты живёшь, Женечка?
– Хорошо, – торопливо ответил Бобров, – вот дом родительский хочу восстановить.
– Тогда на новоселье пригласи, – засмеялась Лариса.
– Обязательно.
Бобров уходил по дорожке медленно, загребая сапогами листву. Лариса долго глядела, как потихоньку скрывает пелена дождя его долговязую фигуру, вытерла мокрое лицо. И не поймёшь, от дождя, а может быть, от слёз…
О родительском доме Ларисе Бобров сказал твёрдо, как о решённом. Вчера, в воскресенье, он наконец сходил на свою усадьбу, просто так, бесцельно, хотя и пугался встречи с родительским домом, страшился воспоминаний.