Наследник
Шрифт:
– Так Деев и разглагольствует о монархии, – смакуя варенье, вставила «свои пять копеек» Катя. – Он недавно втолковывал, что это единственная форма правления, когда у власти случайно может оказаться приличный человек.
– Наверное, имеет в виду себя, усмехнулся Николай Борисович, – только вот незадача, он хочет жить, как Абрамович, а править, как Сталин… Его непомерная любовь к себе любимому застилает ему глаза. Я думаю, что когда он смотрится в зеркало, то видит там былинного богатыря. Он не знает себя сегодняшнего и не помнит себя
– Нов том, что он востребован, виноват все же не Деев? – спросил Майкл.
– Да нет, – вздохнув, ответил Катин отец, – он следствие. Причина намного серьезней. В такой огромной стране, как Россия, каждый временный правитель по ходу дела понимает, что ничего изменить нельзя. А если его убедили к тому же, что демократия является самой оптимальной моделью, то однажды он приходит к выводу, что бардак в стране – это нормальное положение вещей. Вооружившись таким самооправданием, он отворачивается от объективной реальности, становится циником, и единственное, что его волнует, это то, что будет с ним, когда он уступит власть. Поэтому, пока в стране не будет хозяина, никакие начинания дальше благих намерений не пойдут, – закончил он, обращаясь к Кате. – Катюша, подай, пожалуйста, цукаты. Только не рассказывай маме, что мы сластями объедались.
Кате показалось, что она пропустила что-то очень важное. Серьезный и сложный разговор вдруг прекратился, едва начавшись. Заговорили о прошедшей зиме, необычно холодной для Европы и слишком теплой для Сибири. Потом пошли обсуждать шансы российских хоккеистов, перешли на теннис, обменялись мнениями о кругосветных гонках на яхтах. А потом отец вдруг поднялся и заявил:
– Ну что же, Катюша, оставляю тебя под покровительством нашего радушного хозяина. Прилечу за тобой послезавтра.
Они спустились во двор, где уже пофыркивал открытый «лендровер» с Андреем за рулем.
– Вас отвезут по другой дороге, – сказал Майкл. – Она длинная, пыльная и не такая живописная. Но спускаться по тропе тяжело.
– Спасибо за заботу, – протянув ему руку, ответил отец.
Они обменялись рукопожатием, и внедорожник уехал.
– А почему нас сразу не привезли на машине? – спросила Катя, когда они остались одни. – Зачем нужно было мучить животных?
– Не хотелось обижать соседей. Они так радовались, что могут помочь гостям, – улыбаясь, развел руками Майкл.
– А кто хозяйничает в доме? Домработница? У вас, наверно, и повар свой, да? – продолжала допытываться Катя.
– Ну что вы! – покачал головой Майкл.
– A-а, я догадалась! – изрекла вдруг Катя. – Это Андрей. Да, точно, это Андрей! Эконом, повар и шофер в одном и том же лице! Ваш коллега – мастер на все руки!
Но Майкл, видимо, не собирался посвящать ее в тайны своего быта. Вместо этого он спросил:
– Хотите посмотреть на фрески…
– Новодевичьего монастыря, как Хоботов с Людочкой? – лукаво склонив голову набок,
– Эти фрески десятого века, – продолжил Майкл. – Здесь неподалеку есть церквушка. Километра три отсюда. Там красиво. Прогуляемся? Или хотите отдохнуть после перелета?
Конечно, она хотела отдохнуть. Но еще больше ей хотелось побыть с ним рядом. И не делить больше ни с кем. Она живо переоделась и захватила камеру которой ее снабдила сестра.
И вот оно счастье – они остались одни в целом мире. Ни души вокруг. Только птицы парят в вышине, и в ущелье клубится туман. Точнее, облака, на которые, о чудо, можно смотреть сверху.
Катя и Майкл шагали по горной тропе, и никто не мешал им говорить. Но они молчали и наслаждались звонкой тишиной.
Вскоре средь темной зелени кипарисов вдруг показались белые колонны. И чем ближе они приближались, тем хуже становился их вид. Что ж, ведь то были доисторические руины. А время оно и вправду неумолимо…
– Устала, больше не могу, – задыхаясь, сказала Катя, опускаясь на теплый камень.
– Привал, – объявил Майкл и присел на камень напротив. – А вы сильная. Обычно все начинают ныть уже на первых минутах. Подъем тут крутой.
– Все? И многих женщин вы сюда приводили? – стрельнув в него глазами, спросила Катя.
Колкий вопрос, однако, нисколько его не смутил.
– Женщины здесь не ходят. Они живут в монастыре на берегу. Вы же видели сегодня трех послушниц. Это они приготовили обед. Завтра их сменят другие монахини. Такое уж у них послушание.
– Не видела никакого монастыря на берегу, – продолжала упрямствовать Катя.
– И не могли увидеть. Монахини живут в пещерах, – терпеливо объяснял Майкл.
– Греческий вариант Киево-Печерской лавры? – спросила Катя.
– Не совсем греческий, – покачал головой Майкл. – Монастырь сейчас принадлежит Русской православной церкви. Сестры там собрались из разных стран, но духовник русский, отец Роман. Хотя, конечно, первыми в пещерах поселись греки. Давно, еще при турках. Говорят, у них там и церковь, вырубленная в скале. С мозаикой на стенах. С расписным куполом. Сам я не видел, но игуменья отзывается о росписях в восхитительных тонах. А ей можно верить – окончила Сорбонну.
– Меня туда пустят? – спросила Катя.
– Вы женщина. Вас пустят, – кивнул Майкл и, хлопнув себя по коленям, встал и, подав ей руку, добавил: – Но прежде осмотрим церквушку.
«Церквушкой» он, как выяснилось спустя час, называл развалины языческого храма. В траве лежали почерневшие мраморные колонны, остатки стен густо затянул плющ, и только одно здание сохранило первоначальную форму.
Они осторожно вошли под низкий свод. Косой луч солнца разрезал полумрак и сверкал золотым пятном на пыльной мозаике пола. Где-то вверху, в невидимом отсюда гнезде, тревожно щебетали ласточки.