Чтение онлайн

Рыжий Лёнтя, внук деда Опенкина, метнул огородами и предупредил Сорокина об опасном шествии к его дому.

В доме Сорокиных взвыли, и беда казалась неотвратимой.

Но, вдруг не дойдя до сорокинской избы метров сто, председатель неожиданно повернул назад, вернулся на ток и ссыпал зерно в общую кучу. Затем он вытер вспотевшие лоб и шею, продул рубаху, посмотрел на колхозников и сказал:

— Пришлось вернуться. Не нашел я Сорокина. Видать, ошибся. Нет Сорокиных в наших Березках.

И люди все поняли: и то, что ткнул пальцем

на Сорокина председатель не зря, и то, что своим ответом («Видать, ошибся. Нет Сорокиных в наших Березках») как бы подчеркивал веру свою в колхозников. А главное, что сам-то Савельев — мужик не из тех, кто ищет дорог полегче.

В тот же вечер Сорокин сам прибежал к Савельеву. Долго мял свою шапку, переминался с ноги на ногу, наконец произнес:

— Прости, Степан Петрович, был грех — не будет.

История с Сорокиным встряхнула весь колхоз. Хотя и после этого были случаи мелких покраж в Березках, но становилось их все меньше и меньше. А потом и вовсе ушли они, как уходит дурной и никчемный сон.

Сыроежкина Анисья — вот хозяйка, прямо диво!

Посмотри на огород — чудо-юдо огород! У нее с избою рядом — что плантация в Крыму. Словно ты и не в Березках, а попал на ВДНХ, то есть выставку успехов и народных достижений. У нее такой порядок, словно тут не огород, а какой-то центр науки. У нее такие грядки и такая чистота, что по этим самым грядкам без крахмального халата даже совестно пройти.

Сыроежкина Анисья — вот хозяйка, прямо диво!

Лук — метровый, а картошка — это прямо загляденье! Ты смотрел бы, а не ел. Тыквы здесь, как поросята, огурцы — греби лопатой. А петрушка, а морковка — всё сплошные чудеса. В этом редком изобилье ты утонешь, как в пруду. Водолазы не разыщут, эхолоты не найдут.

У Анисьи все в избытке — не хватает одного:

— Тут — мое! — кричит Анисья. — Там — колхозное добро.

…Чудо-огород Анисьи Сыроежкиной Савельев приметил еще в первые дни своего появления в Березках. А как-то встретив ее на улице, остановил:

— Здравствуйте, Анисья Ивановна!

Анисья расплылась в улыбке, так как по имени и отчеству давно никто в Березках ее не величал. Зовут обычно Аниськой или сокращенно по фамилии: Сыроежа. Дед же Опенкин не называет ее иначе, как «злостный элемент». И все твердит, что Аниську надо прогнать из Березок, чтобы она «не отравляла здесь своим огородом воздух», и отправить на Соловки, то есть туда, куда кулаков когда-то ссылали.

Встретил Савельев Сыроежкину, поздоровался и говорит:

— Ну, Анисья Ивановна, ждите в гости. Скоро буду.

Вот тут-то и екнуло у Сыроежкиной сердце: неспроста собирается к ней председатель. То ли часть огорода урежет, то ли ругать за плохую работу в колхозе будет.

— Расчехвость ты ее, расчехвость, — говорил дед Опенкин, узнав о предполагаемом посещении председателем Анисьи.

Через несколько дней Савельев пришел к Сыроежкиной. Осмотрел огород

председатель, глянул на Сыроежкину, проговорил:

— Мастерица вы, Анисья Ивановна, по огородному делу. Золотые руки у вас, видать.

Растерялась Анисья. Не знает, что делать: то ли улыбаться на такой комплимент, то ли повременить и ждать за ласковыми словами подвоха…

— Золотые руки, — повторил Савельев. — Открывайте школу, Анисья Ивановна. Первым приду учиться.

Смотрит Анисья на Степана Петровича: «Шутки, что ли, Савельев шутит».

Нет, не шутил Савельев.

Стал председатель у Анисьи учиться. А следом за собой привел колхозных девчат и тех заставил тоже учиться. А потом приводил кое-кого и из членов правления. Даже деда Опенкина однажды с собой пригласил. Но дед наотрез отказался.

— Не туда гнешь, председатель, — выговаривал он Савельеву. — Возиться с этой кулачкой — где ж тут глубокий смысл?

Однако Степан Петрович упорно «гнул».

Ходил председатель по огороду и все приговаривал:

— Да, великая вы мастерица, Анисья Ивановна. Млела Анисья от подобных похвал.

Однажды Савельев бросил:

— Эх, не те, не те для вас тут масштабы, — показав, конечно, на ее огород.

В другой раз сказал:

— Да, Анисья Ивановна, вам бы в Березках первым героем быть.

Дважды приглашал Степан Петрович Сыроежкину в поездки с ним по колхозным полям, советовался с ней, словно с профессором, о тех участках колхозной земли, которые лучше всего бы подошли для культур огородных.

Прошел месяц, и вдруг предложил председатель создать в колхозе огородную бригаду и утвердить Анисью ее бригадиром.

— Вы, Анисья Ивановна, — говорил Савельев не без улыбки, — и кадры сами себе уже подготовили, и сами участки выбрали. Вы и есть наилучшая кандидатура.

И никто — ни сама Анисья, ни члены правления, ни даже дед Опенкин — не мог против этого ничего возразить.

— Ловко подвел, ловко! — выкрикивал дед Опенкин.

Стала Сыроежкина теперь бригадиром и слово в душе дала, что ее огородное диво — это еще не диво. Настоящее чудо у них впереди — на колхозном поле в ее бригаде.

Землю Анисья любит, и этому можно верить.

Лодырей в Березках, если считать — собьешься. Хватало их и по мужской, и по женской линии. Были такие, что целыми сутками семечки только лузгали, на печи от зари до зари лежали.

— Работа — не волк, — говорили они, — в лес не убежит. Поле — не лошадь с телегой, тоже далеко не уедет.

Самыми отъявленными байбаками во всех Березках были Филимон Дудочкин и Степан Козлов, тот, что когда-то, при председателе ипподромном, ходил в Маркизах.