Чтение онлайн

— Ага, насобачилась капусту шинковать! Всех вынесу в десять секунд!

Яшин дедушка Яков был вечный герой.

«Это был Менш! Менш! [18] А не твой трухляк», — вопила ихняя бабушка на свою худую дочку Раю. (Тети-Раин муж-выпивоха пропадал где-то в Украине, изредка посылая им деньги.)

— Его ранили уже в Берлине, и он упал в лестничный пролет, — говорила она и уходила молиться на непонятном языке.

Ихний дедушка до войны был резчиком кур на рынке в украинском городке, и мы были уверены, что эта работа помогла ему на войне. Он служил в пехоте и дрался в рукопашных боях.

«Сначала шойхет, потом флейшик, паскудняшке лейбн», [19] — говорил дедушка во время войны. Он был как живой у них, на каждый день их будущей жизни он, оказывается, заранее уже что-то говорил, и бабушка все помнила.

У них были две его фотографии, которые ихняя бабушка спрятала в штаны, когда они бежали от немцев. Выходя из дому, она говорила дедушке Якову: мы ненадолго, на рынок и домой. Она показывала ему ужасные Бертины отметки и спрашивала совета.

«Мамен совсем свихнулась», — горевала тетя Рая. Я ей советовала выдать ихнюю бабушку замуж для утешения, но она даже не хотела об этом думать.

Каждый год в день «похоронного извещения» ихняя бабушка ложилась на кровать, складывала на груди дедушкины медали и фотографии, накрывала лицо полотенцем и молчала.

Каждый год в школе на 9 мая Яша писал сочинение: дедушку ранили уже в Берлине, и он упал в лестничный пролет…

Яша-маленький любил далекую иностранную женщину, или даже ее вообще никогда не было в жизни. Он любил чужую жену Пенелопу.

Мой дедушка читал ему мифы. Дедушка вообще читал детям вслух во дворе, но Яше — у нас дома, потому что Яша рос «среди баб», и ему нужно было «мужское внимание». Больше всего Яша любил про Одиссея. Про птиц в ущелье и про эту Пенелопу дедушка перечитывал ему сто раз. Но про циклопа Яша требовал пропустить.

Пенелопа — повторял он мечтательно. У нас даже закладка была на странице, где ее портрет. Яша рисовал Пенелопу, лепил из пластилина, рассказывал во дворе про ее терпение.

Яша считал себя солдатом и проводил свою жизнь на войне, поэтому он думал, что для жены ждать — это хорошо.

— Ага, он там гуляет, а ты жди, — говорила опытная Таня Бурканова.

— Ну не мог он ее взять с собой в лодку, опасно же, — не сдавался Яша.

— Пенелопий ухажер, — хихикали тайно мои старики.

— Дурак ты, Яша! — заключала Берта. — Яшка, помнишь Пенелопу? Как ты Пенелопу любил! — ржали мы на Бертином балконе десять лет назад

в Тель-Авиве, наклюкавшись пива.

— Чего? Кого? — пугался Яша. — При жене хоть не смейте! Дуры вы, девки!

Когда у Яши-маленького случился аппендицит, был большой переполох.

В то время он был первоклассник.

Его забрали из школы в страшных корчах, а Берту отпустили домой оповестить. Я сбежала с ней, мы сначала к нам зашли и уже с моей бабушкой пошли к ним, чтобы ихняя бабушка не упала в обморок. Она обычно падала в него, если ее неправильно оповестить.

Берто-Яшина бабушка схватила пирожки, и мы побежали в больницу — больница была рядом, а если в заборе в дырку перелезть — так еще ближе.

Берта шептала на бегу: «Наверно, его хоронить придется, надо цветов нарвать заранее и черную накидку у Кремерши взять», — и прочие глупости.

Яшу уже прооперировали, он лежал весь бледный, испуганно озирался в огромной прохладной палате среди страшных взрослых мужиков в полосатых пижамах, перевязанных там-сям, небритых и сиплых.

Докторша завопила на ихнюю бабушку, которая бодро разворачивала пирожки: «Не сметь ничего приносить!»

Мужики заглядывались на пирожки, Берта пыталась их засунуть назад в газетку, но обе бабушки настояли отдать больным. Мы с Бертой ворчали: «Не война же, им родственники принесут, а мы сами бедные».

Яша оживился, он пытался показать, как верещала скорая, когда его везли, но в этот момент его начало сильно тошнить, все переполошились, и нас выгнали в коридор.

— Но ведь он не умрет от тошнения?

— Если уж он от операции не умер, то тошнить — это уже не страшно, — уверяла я испуганную Берту, но потом мы опять скатились на похороны. И даже уже начали плакать от этих страшных мыслей.

— А чо, проблюется мужик, и все путем, — уверял нас усатый больной, жуя пирожок, — начинка у вас, уважаемая, удалась.

Потом нас пустили назад посмотреть на заснувшего Яшу, и мы сели в больничном саду дожидаться тетю Раю, Яшину маму, которая работала на трех работах, и ее не сразу поймали по телефону. Тетя Рая прибежала, они залопотали на настоящем еврейском языке, ихняя бабушка вынула из кармана пирожок.

— Ну славтегоспади, хоть один припрятала, — успокоились мы с Бертой.

Яша-маленький всегда был вооружен до зубов. У него был деревянный пистолет и железное ружье, как настоящее, у него была лента с нарисованными патронами, рогатка, морская фуражка и фигурный солдатик на подмогу.

Яша был боец-одиночка. Конечно, его всегда звали на войнушку, такой солдат был нарасхват, но, даже когда не с кем было, он воевал один. Он пробирался в кустах, полз в пыли, стрелял напропалую в невидимого врага. У него были медали из кефирных крышечек и грязный бинт, которым он обматывался, если считал себя раненым.

— Бей фашистов! — кричал Яша. — За мной!

За ним никого не было, но это ему не мешало.

— Дых-дых-дых, сдавайся, гад!

— Он вообще что-нибудь другое умеет делать? — язвила Берта, когда Яша проливал суп или мучился со шнурками.