Нарциссы для Анны
Шрифт:
— Отведи их в церковь, — сказал Чезаре старшей сестре. — Потом купи им чего-нибудь поесть. Увидимся здесь на площади около полудня.
— Хорошо, — кивнула Джузеппина. Она впервые оказалась в незнакомом месте с малышами и не ожидала, что Чезаре оставит ее одну, но если он приказал, значит, так надо.
Над порталом большого старинного здания была надпись, высеченная в камне: КОЛЛЕГИЯ СВЯТОГО СЕРДЦА ИИСУСА. Фасад был не такой строгий, как Чезаре воображал себе, совсем не монастырский. Коллегия Святого Сердца Иисуса, основанная в середине восемнадцатого века как монашеская обитель
Чезаре остановился перед массивной дверью коллегии — рукоятка колокольчика из желтой латуни сверкала, как золотая. Он слегка потянул ее и услышал, как заскользила железная проволока, соединенная с далеким колокольчиком, который отозвался секунду спустя серебристым веселым перезвоном. Прошло с полминуты, пока пожилая монахиня успела перейти от привратницкой к двери. Окошечко открылось, и в нем показалось ее лицо.
— Славен Господь! — произнес Чезаре единственную формулу, которой его научили при встречах со служителями церкви, и снял шляпу.
— Что тебе надо, юноша? — ответил ему надтреснутый старческий голос.
Ясно было, что, раз он пришел, значит, чего-то ему здесь надо, но не мог же он рассказывать историю своей жизни или делиться мыслями, которые терзали его, через окошечко.
— Я бы хотел поговорить с достопочтенной матерью-настоятельницей, — объяснил он.
— Вот как, — сказала старушка не без иронии, показав морщины, которые лучами расходились от углов ее глаз. — Ах, какой прыткий! «Хочу поговорить с матерью-настоятельницей». Ты знаешь, сколько народу хотело бы поговорить с ней? Ты это себе представляешь? — В лице старой монахини было и женское любопытство, и монашеская степенность. — Ты что, знаком с матерью-настоятельницей? — Она говорила с ним так, словно и не собиралась покинуть окошечко и открыть ему дверь.
— Нет, сестра, — признался Чезаре, терпеливо перенося дотошность монахини. — Я незнаком с матерью-настоятельницей.
— Видишь, значит, я была права, — ответила монахиня, все время меняясь в лице в своем театрике-окошечке. — О чем ты хочешь говорить с ней?
— Мне нужно получить у нее некоторые сведения. — Монахиню было нелегко уговорить.
— И ты хотел побеспокоить мать-настоятельницу только для этого? Какие сведения? — спросила она с любопытством, совсем не монашеским.
— Сестра, причина у меня есть, — ответил Чезаре решительным голосом, — но я не могу сказать вам, какая.
— Ах вот как! Посмотрите-ка на него!.. — укорила она, покачивая головой в своем театрике. — А впрочем, подожди-ка минутку! — сказала она, неожиданно захлопнув окошечко.
Прошло несколько тягучих мгновений тишины под солнцем перед темным подъездом. С площади доносились голоса и праздничные звуки, но на площадке перед коллегией не было ни души. Наконец створка двери открылась, и старушка
— Ну ты и прыткий, — пробормотала она, медленно обходя вокруг него и обшаривая его любопытным взглядом. — Хочешь видеть мать-настоятельницу, и притом немедленно, а сам даже не договорился о встрече. — Она бормотала это про себя, как бы в раздумье, продолжая внимательно разглядывать его и словно бы ища в лице и фигуре этого парня какое-то давнее воспоминание, которое постепенно обретало в чреде давно забытых событий осязаемо ясную форму.
Уже то, что его впустили, было для Чезаре удачей.
— Вы думаете, она сможет принять меня? — спросил он.
— Увидим, — ответила монахиня, продолжая вглядываться в его лицо. — А ведь те же глаза, — прошептала она, неожиданно переменив разговор.
— Какие глаза? — удивился парень.
— Твои глаза, — настаивала монахиня. — Я эти голубые глаза уже видела.
Чезаре пожал плечами: где она могла его видеть? Старость — не радость: у монахини все перепуталось в голове.
— Так сможет она принять меня?
— Кто? — Легкими касаниями старушка сняла невидимые пылинки с его рукава.
— Мать-настоятельница, — терпеливо повторил Чезаре.
— Подожди. Я пойду доложу о тебе, — сказала монахиня.
Чезаре остался один в квадратном монастырском дворике, обнесенном изящными колонками, закрытыми внизу балюстрадой, заставленной цветочными горшками. Дорожки из белого гравия огибали красивые клумбы. Посередине журчал фонтан в виде широкой гранитной чаши, по краям которой четыре беломраморные голубки брызгали водой из клювов. Журчание фонтана в тишине и этот дворик, благоухающий травой и цветами, навевали чувство гармонии и покоя.
Из глубины портика, словно выходя из картины, появилась хрупкая женская фигурка, одетая в черное, с руками, спрятанными в широких рукавах монашеского одеяния. По мере того как женщина приближалась, черты лица ее приобретали отчетливость: строгие властные глаза, крупный, но хорошо вылепленный нос, тонкие губы. Белоснежная повязка закрывала лоб и часть щек, голова была закрыта черной накидкой. Очень красивая и еще молодая, она казалась феей-хранительницей этого замкнутого мирка с его незыблемой тишиной, ласкаемой журчанием фонтана и витающим над ним ароматом трав и цветов.
— Пойдемте со мной, — сказала она, не останавливаясь, и Чезаре покорно последовал за ней. Этот уверенный, но в то же время мягкий и мелодичный голос произвел на него особое впечатление — такой голос не услышишь в том мире, в котором жил он.
Они прошли весь портик, поднялись на второй этаж и вошли в прохладный коридор. Монахиня открыла небольшую, но массивную дверь, которая вела через две мраморные ступеньки в просторное помещение, в полутьме которого витал тонкий аромат спелых колосьев и старинного дерева. Стены были белые, мебель самая необходимая: продолговатый темный ореховый стол и несколько стульев с высокими спинками. Позади стола виднелось деревянное распятие. Мать-настоятельница села на свое место за столом с неуловимой грацией, на ее просторной одежде не было ни складки, спина прямая, пальцы рук слегка касались друг друга, что выдавало привычку к молитве.