Нарциссы для Анны
Шрифт:
— Предоставь это естественному ходу событий, — посоветовал Пациенца. — Не нужно заботиться о том, что уладится само по себе.
Он держал во рту незажженную сигарету, как часто делал теперь, когда бросил курить. С некоторых пор он стал тщательно следить за своим здоровьем, следуя всем предписаниям врачей. Он занимался йогой и жил в фактическом браке с индийской целительницей, знатоком всяких чудодейственных трав и снадобий.
— Да, я слишком нервничаю последнее время. Наверное, рана еще свежа, — сказала Анна, подразумевая недавнюю утрату отца. —
— Мы все в этом нуждаемся, — признался адвокат. — И мне в моем возрасте не мешало бы отдохнуть.
— А вместо этого ты должен терпеть такую приставалу, как я, — шутливо закончила его мысль она.
— Мне платят за это, — махнул он рукой. — И, кроме того, у меня есть моральное обязательство опекать тебя перед этой стаей изголодавшихся волков, которые точат зубы на наследство Больдрани.
— И в самом деле, — призналась Анна. — Я не очень-то разбираюсь в делах, которые встали передо мной. Финансы, политика, бизнес. А тут еще эта история с отцовством, которая преследует меня, как проклятие. — Она сожалела о Рио, о своей квартире на Пятой Авеню в Нью-Йорке, где можно было жить месяцами, ни о чем не заботясь, при жизни отца.
— Власть и богатство требуют огромного напряжения, — сказал Пациенца. — Быть могущественным не значит быть счастливым. Власть — это наркотик, болезнь. Счастье и власть никогда не были синонимами. В первобытном обществе вождь расплачивался собственной жизнью за свои ошибки, но и сегодня тому, кто стремится к могуществу, приходится дорого за это платить.
— Ты хочешь запугать меня? — спросила Анна.
— Нет. Я просто хочу объяснить тебе одну вещь, которую сам усвоил.
— А у меня такое впечатление, что ты хочешь отговорить меня продолжать дело отца, — сказала Анна, в то время как он наливал себе дистиллированной воды из мензурки в специально предназначенный для этого хрустальный бокал. Наступило время чудодейственных капель. С величайшей тщательностью Пациенца накапал их ровно тринадцать в бокал.
— Нет. Но мой долг — не лгать тебе. Хотя это и не означает, что я говорю тебе всю правду. — Он прикрыл глаза и благоговейно выпил содержимое бокала.
— Вкусно? — спросила Анна с невольной гримасой.
— Амброзия, — с мистической улыбкой кивнул Пациенца. — Гипоталамус, который здесь в мозгу, — пояснил он, дотронувшись до головы, — регистрирует ощущения радости или неблагополучия и передает их гипофизу, который заведует гормонами. Если нам хорошо, то радость передается клеткам, если плохо — они угнетены. Когда мы несчастны, то каждую секунду вызываем распад у себя в организме.
— Но разве ты угнетен? — сказала Анна, удивленная рассуждениями Пациенцы.
— Я частенько бывал в жизни несчастен, — со вздохом проговорил он. — Хоть и занимался делом, которое мне, в общем-то, нравится. Каждый человек должен любить то, что он делает. Именно это я и хотел сказать тебе. Можно быть счастливым, будучи садовником или мошенником, но, если делаешь что-то против своей воли, жизнь становится тяжелым
Анна взглянула на него с любовью и признательностью.
— Ты мудрец, — сказала она. — Что бы я делала без тебя?
За окнами бледное зимнее солнце пробивалось сквозь пелену тумана.
— Да ну, — отшутился он. — Согласно индийской философии, мы черпаем энергию главным образом из состояния довольства собой. Я просто стараюсь помочь природе. А вот ты по-прежнему озабочена.
— Да, — не стала отрицать она. — У меня нет уверенности, что министр укрощен.
— Пустяки. Пусть болтает что хочет. — Пациенца, казалось, не придавал значения этому делу.
— Но все это затрагивает мое имя и честь отца. Ты думаешь, он не пойдет до конца?
— Он блефует. — Жестом руки Пациенца словно бы отбросил эту тему.
— А если я тебе скажу, что он прав? — задала вопрос она.
— Ты дочь Чезаре, — пристукнул он ладонью по столу, на миг утратив присущее ему спокойствие. — Ты единственная дочь Чезаре Больдрани, и никто не может доказать обратное.
И тут Анна решилась открыться старому другу.
— Он не лжет, Пациенца, — заявила она. — Мама мне призналась в этом перед смертью. Мой отец — Немезио.
— Ах, эта Мария, — сказал он, мягко улыбаясь. — Если она что-то забивала себе в голову… Были две цели, которые она поставила перед собой: возвести тебя на вершину империи Больдрани и заставить склониться перед собой создателя этой империи. Мария, если ты хочешь знать это, единственный в мире человек, который заставил старика плакать.
— Нет, моя мать не лгала, — настаивала Анна. — У нее была ясная память. Уже десять лет, как я ношу в себе эту тайну. И если сказать откровенно, она никогда меня особенно не тяготила. Я убеждена, что отцовство — не биологический факт. Мой отец — Чезаре Больдрани, и я любила его как отца. Он меня вырастил, и я знала, что буду носить его имя, еще прежде, чем познакомилась с ним. Мама меня вырастила с этим культом Больдрани. Я испытывала к нему любовь и преданность дочери, он всегда был рядом со мной. А Немезио оставался для меня просто симпатичным человеком, который был какое-то время мужем моей матери. И отцом Джулио. Когда мама открыла мне свою великую тайну, я не была потрясена. Моя кровь осталась ко всему этому глуха. Но теперь, когда эта история может сделаться достоянием общественности, я не могу оставаться спокойной.
Пациенца нахмурился, и его смуглое арабское лицо сделалось суровым.
— Я не знаю, что тебе сказала Мария, — решительно возразил он, — но я уверен, что ты дочь Чезаре Больдрани. Немезио Милькович здесь ни при чем. Что же касается министра, то он, самое большое, владеет двумя-тремя письмами, которым больше сорока лет и которые ни черта не доказывают.
— Какие письма? — Оказывается, было что-то, чего она не знала, были какие-то документы. Значит, министр и в самом деле слишком хитер, чтобы бросаться в эту авантюру без подстраховки.