Напролом
Шрифт:
— Дураков среди нас чрезвычайно мало.
— Вы просто говорите на другом языке.
— Вот именно.
Она поставила папку на место.
— Что-нибудь еще? Чем могу быть полезна?
— Нельзя ли мне встретиться с Сэмом Леггатом, редактором «Знамени»?
Она издала нечто среднее между кашлем и смешком.
— С Сэмом Леггатом? Нет, нельзя.
— Почему?
— Он носит бронежилет.
— Что, в самом деле?
— Нет, образно выражаясь.
— Вы его знаете?
— Конечно, знаю. Хотя не могу сказать, что люблю. До
— А по телефону ему позвонить нельзя? — спросил я.
Она покачала головой, удивляясь моей наивности.
— Сейчас они печатают первый выпуск, но он наверняка готовит второй. Что-то добавляет, что-то меняет. Он сейчас бы не стал разговаривать даже с самим Моисеем, не то, что с каким-то… попрыгунчиком.
— Ну вы могли бы сказать, что вы — секретарь вашего редактора и что дело срочное, — предположил я.
Она изумленно уставилась на меня.
— А зачем это вдруг я стану это делать?
— Ну чтобы оказать мне услугу.
— Ничего себе! — она моргнула своими голубыми глазами.
— Услуга за услугу, — продолжал я. — Я вам этого не забуду. Это, я показал кассету, — разумеется, тоже идет в счет.
— Вместе с телефонным звонком, — сказала она, — это будет уже две услуги.
— Да, конечно.
— Так вот как вы выигрываете скачки! — усмехнулась Роза и, не дожидаясь ответа, повела меня обратно, но на этот раз не в комнату с телевизором, а в небольшое помещение, где было только несколько кресел, стол и пара телефонов.
— Здесь мы берем интервью, — сказала Роза. — А обычно здесь никого не бывает. Я не хочу, чтобы кто-то слышал этот разговор.
Она опустилась в одно из кресел. Ее облик был исполнен экзотической чувственности, при том, что держалась она с буржуазной пристойностью, но за этим причудливым фасадом скрывалась обычная ранимая и эмоциональная женщина.
Она потянулась к телефону, звеня браслетами.
— У вас будет в лучшем случае секунд десять, — предупредила она. — Леггат сразу поймет, что вы не тот, за кого себя выдаете. Наш редактор родом из Йоркшира, и по его говору это до сих пор заметно.
Я кивнул.
Роза сняла трубку городского телефона и набрала номер «Знамени», который знала наизусть. После минутного вранья, которое сделало бы честь любому ирландцу, она молча передала трубку мне.
— Привет, Мартин, — неприветливо сказали в трубке. — Что случилось?
— Оуэн Уаттс оставил свои кредитные карточки в саду Бобби Аллардека, — медленно и отчетливо произнес я.
— Чего? Не понял… — в трубке наступило молчание. — Это кто?
— Джей Эрскин, — продолжал я, — оставил там же свой пропуск в пресс-клуб. Куда мне следует доложить об этих потерянных вещах? В профсоюз журналистов, в полицию или моему депутату парламента?
— Кто это? — повторил Леггат.
— Я говорю из редакции «Глашатая». Либо вы
Наступило долгое молчание. Я ждал. Потом Леггат сказал:
— Я вам перезвоню. Дайте ваш номер.
— Нет, — сказал я. — Теперь или никогда.
На этот раз пауза была значительно короче.
— Хорошо. Подойдете на проходную. Скажете, что вы из «Глашатая».
— Сейчас буду.
Не успел я договорить, как он швырнул трубку. Роза смотрела на меня так, словно сомневалась, все ли у меня дома.
— С редакторами так не разговаривают, — указала она.
— Ну я же на него не работаю. И, знаете, за свою жизнь я научился не бояться людей. Лошадей я отродясь не боялся, но с людьми как-то сложнее.
— Люди опаснее, — серьезно сказала она.
— Да, конечно. Но мягкостью от Леггата ничего не добьешься.
— А чего вы хотите? — спросила она. — И что это за сенсация, которую вы обещали сообщить «Глашатаю»?
— Да ничего особенного. Просто кое-какие грязные подробности о способах, которыми «Знамя» добывало сведения об Аллардеке для «Частной жизни».
Она пожала плечами.
— Вряд ли мы бы это напечатали.
— Может быть. А есть ли что-то такое, перед чем остановится репортер, ищущий сенсации?
— Нет. Он залезет на Эверест и в сточную канаву, пойдет под пули, куда угодно — лишь бы там пахло скандалом. Мне в свое время самой пришлось повоевать и с врачами-шарлатанами, и с коррумпированными муниципалитетами, и со всякими сумасшедшими сектами. Я видела куда больше грязи, голода, нищеты, трагедий, чем мне хотелось бы. Мне приходилось просиживать ночи с родителями убитых детей, я была в поселке спасателей и видела их вдов… А теперь какой-то дурак хочет, чтобы я сидела в золоченом креслице и сюсюкала над тем, какие юбки носят теперь в Париже! Я никогда не была дамской журналисткой и не собираюсь становиться ею теперь, черт возьми!
Она остановилась, неловко улыбнулась.
— Это все мой проклятый феминизм, извините.
— Скажите, что не возьметесь за это, и дело с концом, — посоветовал я. — Если это понижение в должности, откажитесь. Вы для этого достаточно известны. Никто не ожидает, что вы будете писать о моде. И, честно говоря, по-моему, вам и не стоит этого делать.
Она внимательно посмотрела на меня.
— Нет, конечно, меня не выкинут, но этот новичок — шовинист, и жизнь при нем станет куда сложнее.
— Ничего, — сказал я, — у вас есть имя. Покажите свои знаменитые ядовитые зубы. Небольшая толика яду может творить чудеса.
Она встала, потянулась, положила руки на свои бедра, стянутые тяжелым поясом. Вид у нее был как у амазонки, собравшейся на битву, но я по-прежнему чувствовал внутреннюю нерешительность. Я тоже встал — мы были почти одного роста — и поцеловал ее в щеку.
— Братский поцелуй! — сухо сказала она. — И это все?
— Но вы ведь этого и хотели, не правда ли?