Чтение онлайн

"Слукавила служанка, - подумала шахбану.
– Знает пришелицу. Судя по излишнему усердию".

Занавеска откинулась.

Ей предстала женщина в черной чадре, с лицом, прикрытым черным платком-рубендом; сквозь покров угадывалась ладная стройная фигура.

– Кто ты, что тебе угодно? Не дадите и помолиться, - недовольно проговорила шахбану.
– Если милостыню просишь - могла бы обратиться к служителю горема.

Незнакомка опустилась на колени и откинула рубенд с лица. Это была Эсьма. С опухшими и воспаленными от слез глазами. В свете лампад она

выглядела бледной.

– Ты...

Шахбану узнала. И взъярилась:

– Ты... губительница сына моего! Зачем явилась? Как посмела? Убирайся с глаз моих!

Эсьма, простирая руки к грозной малейке, давясь слезами, подползла к ней на коленях.

– Малейка!..

– Ты порушила мой очаг!

– Выслушай меня...

– Ты отравила жизнь мою... Ты, твой отец, твой род... Как Эсьма, отравившая имама нашего...

– Помилуй... пощади...

– Еще не приговорили тебя к казни... Рано просить пощады...

– Я... сама приговорила себя, малейка! Я пришла... чтобы стать рабой твоей, служанкой твоей. Пытай меня, но не гони. Я пришла принять твой таригат. Если есть грех за мной - прости великодушно...

Она произнесла молитву шиитов. И пала ниц перед шахбану, рыдая.

Шахбану смешалась перед таким искренним изъявлением горя и смирения.

Услышав последнюю фразу "кялмеи шехадет", с упоминанием имама Али (как полагается у шиитов), Хейраниса-бейим дрогнула и сменила гнев на милость. Подняла девушку и прижала ее голову к своей груди...

Казалось, шахбану в этом прикосновении чает уловить дух убиенного сына. Как если бы она обнимала любимую невестку, хранящую тепло ласк и дыхания Гамза Мирзы...

Шахбану забыла обо всем, повинуясь этому неизъяснимому чувству сострадания. И, не доставая платка, стала совсем по-простецки, как селянки в ее мазандарских краях, краем косынки утирать слезы девушке. Крикнула, повернувшись к занавеске.

– Где вы запропастились!

Служанки, горничные, затаившиеся за занавеской, все слышали. И были растроганы до слез.

Они тут же прибежали.

– Воды... гюлаб принесите...

Конец Мехти-Улии

В доме у Мусеиб-хана собрался совет старейшин, предводителей племен. Все были потрясены и разгневаны недавней вероломной расправой. Шахбану, обещавшая не карать оклеветанного мазандарского правителя правоверного шиита Мирза-хана, ни в чем не повинного, изменила своему слову. По ее приказу молодой хан был тайком удавлен в крепости. Эта весть вывела из себя гызылбашских старейшин.

– Это неслыханно! Нас, аксакалов, в грош не ставят!

– Как ей после этого верить?

– Зарвалась!

– Надо идти к шаху...

– Верно.

– Но и шах под ее дудку пляшет...

– Пора и своим умом жить.

– Мы, гызылбаши, возвели его на престол.

– Пусть вспомним, как правили его отец... его дед...

– Ладно, - хозяин дома, доводившийся близкой родней шаху, подвел итог.

– Я пойду к шахиншаху и сообщу о желании эмиров увидеться с ним.

Добронравному Мусеиб-ханеу все доверяли. Раньше он не вмешивался в свары

между двором и вотчинами. Но и его возмутило самоуправство и бесчинство шахбану. До него дошли слухи и о том, что между Хейраниса-бейим и недавно убитым Адилем Гиреем якобы существовали амурные отношения. Мусеиб=хан, как человек обстоятельный и рассудительный, не был склонен верить подобным сплетням, хотя и не питал особой приязни к шахбану. Знал, что она отважна, честолюбива, крута, но чтобы пасть до измены... Однако последние ее деяния, явное желание взять бразды правления в свои руки, подковерные игры и закулисные наущения, жертвой которых пали безвинные люди, переполнили чашу терпения. Итак, гызылбашские эмиры пришли к единому мнению. Быть может, впервые. И решили действовать сообща.

В их намерения входило и отстранение от дворца суннитов, инородцев. Свои счеты они могли отложить на потом. Надо было сперва убрать с дороги Мехти-Улия и ее приспешника Мирзу Салмана. Это означало борьбу насмерть.

Мусеиб-хан добился приема у шаха.

В вечер перед святой пятницей шах принял эмиров, предводителей общин и племен.

Шахбану пришлось выслушать немало горьких и нелицеприятных речей и обвинений. Крепилась, но на душе накипевшему гневу.

– Да славится шах! В державе Иранской один властелин. Но ваша благоверная супруга малейка Хейраниса-бейим, похоже, забыла об этом...

– Она ставит себя выше гызылбашских военачальников...

– Заодно с нею - и мать...

– И таджики...

– И персы...

– Мирза Салман и иже с ним...

– Вы и на меня точите зубы...

– Мой шах! Ты слышишь какую напраслину возводит на нас малейка?!

Шахбану не сдавалась:

– -Ваш умысел ясен. Хотите свергнуть шахиншаха. И посадить на престол угодного вам человека.

– Не верь, мой шах! Мы присягали тебе и покуда волей и милостью Аллаха ты правишь страной - мы будем верны тебе.

– Грош цена!
– вашим уверениям, - выпалила шахбану.
– Как только выйдете за ворота дворца - так и клятвам конец. Насквозь вас вижу!

"У них своя правда, - думал шах. Мехти-Улия перегибает палку. Но, видит Аллах, у меня нет повода усомниться в ее благих намерениях... в ревностной заботе о троне... о династии..."

– Сколько можно мстить?
– возмущались эмиры.
– Перебила всех кровников. Мало ей. В каждом из гызылбашских предводителей ей мерещится враг. Прости мой властелин, но если ты хочешь мира и согласия в державе, не позволяй шахбану вмешиваться в державные дела.

– Отстранить!

– Пусть знает свое место.

Благочестивый Мохаммед Худабенда не хотел прилюдно признавать вину супруги, происходившей из рода сеидов. Но был вынужден заверить эмиров:

– Господа! Обещаю - впредь мать моих детей не даст вам повода для огорчений и неудовольствия... Я позабочусь о том, чтобы она преступала меру своих полномочий... Это относится и к ее матери...

Обтекаемые слова шаха были встречены сдержанно.

"Так мы и поверили..."

"Лапшу на уши вешает..."