Напасть
Шрифт:
– Если хоть кто-то пикнет, - головой ответишь. Ступай.
Стражник стрелой вылетел из шатра.
Но тут же убавил прыть, пошел по-кошачьи тихо, напружившись и скукожившись.
Шахбану, довершая свои приготовления, вспомнила давний случай. Тогда тоже был поход, и в шатер к ней вошел невесть откуда взявшийся старый простолюдин. Она от неожиданности растерялась, даже не предложив старику сесть, гадала: может, явился с просьбой помиловать кого-то.
– Что тебе угодно, старик?
– Хочу поговорить с шахбану Хейраниса-бейим...
– О чем же?
– О твоем народе, ханум! Твой гордый город,
– И что с того? Если они служат верой и правдой трону?..
– Кто сейчас бьется на поле брани, кто проливает свою праведную кровь? Взгляни на мир. Ты ведь мать, Мехти-Улия! Взгляни - те алые пятна в степи не мака, а кровь наших молодых сынов. Те, кто сражается за нас и те, кто идет против нас - тюркского рода - назови их татарами или кем еще. Османцы, пусть и привержены иному таригату - собрать я наши... Великая Порта - не чужая нам страна. Все они - и крымчаки, и османцы - тюркских корней, как и мы. Единая кровь, единый язык... Великие державы мира столкнули нас друг с другом... народ с народом, племя с племенем... И брат восстал на брата... Устаджлы враждует с шамлинцами, - те с текели, текели с баятом, афшар с тюркманом... Но ведь все они - к хребет гызылбашей, плоть от плоти, кровь от крови нашей... Гызылбашские эмиры и молодежь, идущая на смерть под их стягами - цвет нашего рода. Ты мать, ты подарила нам четырех шахзаде... И первый из них Гамза Мирза, чьей доблести хватит на целую дружину. И сыны твои на поле брани... Одумайся, шахбану... Останови братоубийство!..
Она слушала старика с ледяным лицом. "Гызылбаши, гызылбаши... да, мой муж и сыновья мои из этой породы... Но как я могу прикипеть сердцем к ним? Они запятнали свои руки кровью отца моего... и я отомстила им... Но еще не сполна... Пусть грызутся друг с другом. Тогда легче с ними управиться... Меньше станет рвущихся к трону... Пусть перебьют друг друга - эти племена (чуть было не написала: "партии", любезный читатель мой...). Тогда и сынам моим легче будет удержать бразды правления..."
Аксакал - Эрен Баба - с горечью думал: "Сколько холодной злобы... жажды мщения! Каюсь... когда я радел о восшествии на престол твоего благочестивого мужа, не думал, что так все обернется... Грех взял на душу... Каюсь... Страной правит не шах, а ты... Войны ведут не шах, не шахзаде, не эмиры гызылбашей, а ты..."
Шахбану нарушила молчание неожиданной откровенностью:
– Отец мой, в речах твоих есть доля истины... Но пусть эти племена натешатся грызней, распрей, изведут себя. Тогда, может, водворится мир в стране, и люди займутся молитвами. Пусть эти тюркские, как ты говоришь, "собратья", ополчившиеся на нас, османцы, татары и все прочие посягатели убедятся в нашей силе... Те, кто бросил в беде великого шаха Исмаила... Может, в этом залог самостояния державы...
Она помнит, как изменился старик в лице, как сухо промолвил: "Мы говорим на разных языках". И, сдержанно поклонившись, покинул шатер...
... Почему ей вспомнился этот разговор сейчас, в напряженный, решающий час, накануне битвы? Может быть, воспоминание о старике - некий знак, предостереженье?..
Вскоре явился Мирза Салман. Чуть погодя
Даже визирь Мирза Салман был застигнут врасплох и пребывал в недоумении.
Мехрдар Шахрух-хан гадал: "Что это стряслось? Или кто-то провинился?"
От внимания матери не ускользнуло, что шахзаде выглядел бледным и сонным.
Но она взяла себя в руки, подавив материнскую жалость.
– Почтенные эмиры! Неприятель подошел к нам и окопался в полуверсте. Лазутчики донесли: на рассвете они собираются внезапно напасть. Вооружены до зубов. Потому и созвала вас.
Эмир-хан Туркман подивился: "Господь, похоже, по ошибке сотворил ее женщиной. Она узнает о неприятеле раньше нас..."
Мирза Салман хлопал глазами: "Какой же лазутчик ей донес, не уведомив меня?"
Сафигулу-хан Баят, Салех-хан Гаджар, Рза-хан Шахсеван - все остальные не могли скрыть растерянности, удивления и невольного одобрения; те, кто скептически воспринимал ее верховенство в военных делах, испытывали смущение.
Шахбану, казалось, читала их мысли, исподволь наблюдая за ними с насмешливым презрением.
– Я предлагаю: упредить неприятеля. Ударить ночью, немедля, восхода, как только покажется звезда карван-гыран... Все будет зависеть от скрытности передвижения и внезапности удара.
По рядам пронесся невнятный гул.
– Дельно...
– Мерхаба1, Мехти-Улия!..
– Лучше не придумаешь...
Шахбану недосуг было выслушивать слова хвалы. Определили направление передвижения.
– Итак, решено. Успех зависит всецело от вашей бдительности и быстроты.
Эмиры покинули шатер.
Шахбану и сын остались с глазу на глаз.
Он подошел к матери, поцеловал ей руку.
– Мать... прости... но отец говорил, что нападать ночью - грех...
– Беру на себя этот грех! Иного не дано. Вражьи силы велики... Борьба предстоит долгая... Я не могу позволить, чтобы вы, молодые, шли попросту на убой. Сражаться надо с умом... Ступай, готовься к битве, не отставай от соратников. Помни о чести! Об имени отца и матери!
Эти слова произносили уста воительницы. А сердце матери исходило болью...
Окрест шатра перешептывались воины, готовившиеся к ночной вылазке.
– Ну и женщина...
– Ты о ком?
– О божьем наказании...
– Ты о шахбану? Она, знаешь, сотню игитов за пояс заткнет... И не таких, как ты.
– Да ну! Мне не по нутру, чтоб бабуня меня воевать учила... Приказы отдавала... Сам знаю, как бить врага. И сил не занимать, и меч в порядке.
– Она не бабуня, а шахбану...
– Да меня соплеменники на смех поднимут. Скажут, для чего ты носишь папаху - чтоб тобой юбка командовала?..
– Ретивый вояка, зыркнув по сторонам, понизил голос.
– Будь воля моя - шкуру бы содрал...
– А после шахинхах - с тебя...
– Кишка тонка! Ему и самому, видать, обрыдло самоуправство этой фурии.
Собеседников насторожил какой-то шорох.
– Тсс... здесь и земля с ушами... Тебе это может дорого обойтись... Найдется стукач - пойдешь на плаху...
– Черта с два! Столько племен на нее зуб имеют.
– И, снова шепотом: Ты не слышал, что говорят о ней?