Наледь
Шрифт:
Заговор прошел мирно и без запинки. Дворника Мефодия решено было нейтрализовать по-простому, не мудрствуя лукаво, то есть банально напоить в «Мухах».
— Лука Раблезианович после своевременной и публичной критики ходит, что лиска, глядит низко, — в рифму произнес Эдмунд Натанович, заодно как бы намекая на положительную сторону газетной карикатуры за авторством самого инженера. — Ему и поручим. Тем более, он сам просился в конферансье. Вреда не будет, уж поверьте моему опыту. Главное, что от вас требуется, это в нужный момент увлечь клиента в заведение.
— Да, нравственная жертва в этом отношении необходима.
— Вам как раз с рук и сойдет. К тому же поить требуется на совесть, до забвения ума и метлы. Я отвлекаю Кирюшку на бесплатную контрамарку, а вы заманиваете его начальника непосредственно к Луке Раблезиановичу, — огласил окончательный план диверсионных действий Большой Крыс. — И умоляю, не мучайтесь сомнением! Вспомните, что уже однажды было. Вы же не хотите, чтобы подобное свершилось еще раз, да к тому же на вашем дебюте?
Этого Яромир не хотел. В памяти еще свежи были воспоминания и об исполнении канкана в валенках под матерные частушки, и о попытке снять прямо на сцене штаны, дабы показать честному народу, куда положено целовать трудящихся дворников.
Когда все необходимые решения были приняты и одобрены, инженеру вроде и следовало откланяться, но он медлил, и не случайно. А как же надежды на бутерброды и посиделки? К тому же не терпелось Яромиру задать ряд вопросов Большому Крысу, как представителю универсально-производной части населения города Дорог. Ни на секунду отчего-то инженер не усомнился, что гражданин заведующий Лубянков ни в коем случае человеком являться не может. Но вот идентифицировать его принадлежность, в смысле, какую именно категорию бытия представлял собой музыкальный Эдмунд Натанович, у инженера самостоятельно никак не выходило. Хотя и чувствовал он, будто бы близок к ответу. Однако начинать следовало издалека.
— Со вчерашнего вечера полноценного питания не получал, — вздохнул Яромир, переходя ради удобства общения с завклубом на казенно выраженный язык. — Загуляла где-то моя Нюшка. Вернется, получит взыскание.
Эдмунд Натанович, несколько смутившись, сразу подхватился с дивана:
— Ох, как нехорошо и неправильно! Гость в дом, а в доме Содом! Вы простите меня, тоже с утра в хлопотах. Сейчас же извольте откушать со мной. — Тут заведующий смутился еще более прежнего. — Обширного меню предложить не могу, моя половина имеет недостаток по здоровью, поэтому хозяйство, как вы понимаете, веду я отчасти и холостяцкое. Но простая и сытная еда никому не вредила. Пожалуйте в кухонное помещение. Вместе и соорудим обедец-то. — Большой Крыс вдруг радостно потер руки, видно, принятие пищи в компании редко выпадало на его долю и составляло определенный предмет развлечения и отрешения от каждодневной серости его бытия подле хворой жены.
В качестве простой и сытной еды на стол, при совместных усилиях двух не блещущих кулинарными талантами мужчин, были водружены: щербатая тарелка с двумя сортами сыра — голландский «маасдам» и «особый» производства вологодского молочного комбината, — крупно нарубленный рассыпчатый серый хлеб на доске, вчерашний, но еще не успевший зачерстветь, затем глиняная пиала с засахарившимся медом, и в газете — кольцо задубевшей «одесской» колбасы,
Когда первый, зверский, аппетит был удовлетворен, а жидкий какао и засохшая зубодробительная колбаса вкупе с перестарком-медом устали казаться Яромиру приятными на вкус, наступило время для неспешного разговора. До генеральной репетиции в «Ротонде» оставалось еще полчаса, и Яромир думал вполне уложиться в этот достаточный по продолжительности срок.
— Эдмунд Натанович, заранее приношу извинения в плане моей любознательности, — тактично приступил к интересующему его делу инженер, — но снизойдите до разрешения одного затруднения.
— Я весь внимание и к вашим услугам, — охотно откликнулся Большой Крыс, хотя и невнятно произнося слова — виновной была все та же дурацкая колбаса, до отказа заполнившая непрожеванной массой рот бедняги заведующего.
— Вы наверняка уже в курсе вчерашнего события, то есть о моем, можно сказать, историческом походе к редактору Месопотамскому, — начал осторожно Яромир, но закончить не успел.
Эдмунд Натанович с энтузиазмом замахал на него свободной левой рукой, ибо правой как раз изымал при содействии ножа остатки каверзной колбасы, застрявшей в дальнем коренном зубе.
— Не продолжайте, я вас понял… Уф! — Последнее относилось к побежденному колбасному куску, а вовсе не к собеседнику. — Что же, вы, очевидно, хотите знать, кто я такой, заведующий местным клубом Лубянков? Угадал? — Эдмунд Натанович улыбнулся вполне доброжелательно и подмигнул. — У нас, слава богу, от общественности тайн нет. Не то что у некоторых других. — В чей адрес послано было последнее замечание, нетрудным вышло бы догадаться.
— Хотелось бы, да. Из первых рук, — не стал спорить Яромир, тем более что предположение завклубом Лубянкова на его счет являлось безусловно правдивым.
— Правильно, молодой человек. То есть, я хотел сказать, господин сторож. Но позвольте и встречное любопытство. А как вы сами думаете на мой счет? — Кажется, Эмунду Натановичу разговор их представлялся милым и развлекательным занятием, завклубом улыбался хитро и как бы подначивал на домыслы и разнообразные версии своего визави.
— В том-то и дело, что ничего путного я не думаю. Но в уме моем блуждают ассоциации, которые никак не выйдут наружу… Должность ваша странная. Аккордеон, песни, разнообразный репертуар. Вот и Еврипида ставите. А до этого давали в клубе непристойного «Прямодушного». И за женой ходите, как за дитем, без всяких приключений на стороне. У меня в голове не укладывается.
— Это оттого, господин вы мой сторож, что не с того конца изволили начать. А без основания любой вывод стоит не больше сей колбасы. — Эдмунд Натанович ткнул пальцем в измочаленный зубами жалкий остаток. — Предлагаю вам отталкиваться от предметного наименования. Фамилия моя неужто не наводит вас на размышления?
— Фамилия хорошая, такая старорусская. Лубяная избушка, лукошко… Постойте, постойте, — одумался вдруг инженер и замер с открытым ртом. Впрочем, ненадолго. — Вы намекаете на название некоей московской площади, печально известной с новых времен?