Чтение онлайн

Обида сняла волнение Гучкова. Он сказал очень громко:

– Виноват...

Николай обернулся. На лбу легла складка. Гучков запнулся. Глаза заметались растерянно. Голос опять стал почтительным.

– В целях скорейшего восстановления спокойствия необходимо немедленное вступление в должность нового кабинета министров. Мы просили бы вас поэтому подписать рескрипт о назначении князя Львова председателем совета министров и великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим.

На секунду что-то неуловимое мелькнуло в глазах

Николая. Неуловимое. Потому что тотчас же, с прежним равнодушием, Он приподнял плечо.

– Я не понимаю вас. Отречение состоялось. Какую силу может иметь указ, подписанный... бывшим. Пусть Михаил подпишет.

В самом деле. Надо было раньше. Но раньше - память пропала. С Михаилом будет еще волокита. Провозглашение, манифест о вступлении. А время не ждет. Ни лишнего часа.

Выручил Рузский.

Он сказал вкрадчиво:

– Но ведь рескрипт можно пометить... более ранней датой. Скажем: дан в два часа дня.

Гучков закивал обрадованно.

– Конечно ж. Какое значение может иметь эта формальность. А для нового правительства чрезвычайно важно сохранить преемственность - быть назначенным именно вами. Тогда признание державами не замедлит. Это переведет Россию на новый путь без толчка.

Усы Николая чуть шевельнулись улыбкой. В первый раз в этот вечер.

– Дайте.

Он подписал поданные ему Гучковым документы стоя. И, не повторяя поклона, вышел.

Глава 55

Самоубийца ли?

Думцы и Рузский опять наклонились над столом, перечитывая текст отречения. Приемлемо ли? Ведь подписан акт без всякого обсуждения. "Дан". И даже помечено: "2 марта, 15 часов 15 минут" - когда на деле сейчас почти полночь. Нарочно, будто бы все было решено и подписано еще до приезда думских уполномоченных. Будто сам решил, собственной волей. Само-держец. Само-убийца.

Самоубийца ли?

Шульгин, радостно и хитро помаргивая бровями, оглаживал лысину:

"Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол государства Российского..."

– Н-не знаю!
– растерянно пробормотал Гучков.
– Воцарение Михаила можно только приветствовать, конечно. Но акт... не имеет юридической силы: по закону о престолонаследии император не вправе отречься в пользу брата. Документ этот может быть аннулирован в любой момент самим же Николаем Александровичем.

Рузский бегло посмотрел на Шульгина. Шульгин отвел глаза. Генерал обнял Гучкова за плечи.

– Полноте, какая там... аннуляция! Вот подпись. Это же не мелкий лавочник, чтобы обсчитывать, и не мужик, у которого чести нет. Для монарха честь выше жизни! Он не может солгать. Тем более - перед лицом истории. А что касается юридической стороны - кто у них там, у бунтовщиков, в конце концов, понимает: законен, незаконен...

– Вы правы, пожалуй, - медленно сказал, напряженно раздумывая, Гучков.
– Пожалуй даже, вы наверное правы... Не юрист и не государственный человек

в этом деле не разберется, а где у господ социалов государственные люди?.. Народные массы встретят воцарение Михаила несомненно с большим энтузиазмом, чем Алексея. Цесаревич все-таки ассоциируется с Распутиным... И Михаил I был излюбленный земский царь... "Жизнь за царя", "Славься, славься" - это популярно.

Он развеселился совсем, даже прищелкнул пальцами.

– Что ж! В конце концов все, что ни делается, делается к лучшему. Да здравствует император Михаил Вторый! Поздравляю вас с первым конституционным монархом, дорогой Василий Витальевич.

Он повернулся к Шульгину, почти не скрывая злорадства: такому монархисту, как Шульгин, конституция - острый нож.

Повернулся и осекся на слове: Шульгин улыбался тоже.

Глава 56

Злоключения филькиной грамоты

Поезд сбавил ход. Синий с золотыми орлами вагон вполз под стеклянный навес вокзала. Гучков поднялся с бархатного кресла.

– Я дал телеграмму, чтоб к поезду выехал состоящий при мне поручик Преображенского полка Тарасов с автомобилем. Он должен ждать на перроне.

Подошел к окну и тотчас откинулся назад.

– В чем дело? Вокзал полон рабочих.

Вагон стал. За дверью - сердитый голос проводника.

Гучков побледнел.

– Неужели за это время... произошло что-нибудь? Быть не может... дали бы знать в Псков... Или на поезд телеграммой...

Проводник приоткрыл дверь. Трое рабочих в железнодорожных фуражках.

– Гражданин Гучков? Мы от имени рабочих железнодорожных мастерских. За отречением к царю ездили? Так рабочие, по общему желанию, предлагают выступить у нас в депо.

От сердца отлегло. Сказать речь на митинге? Только и всего? Теперь же приступить к исполнению будущих своих министерских обязанностей? Новое правительство будет управлять, опираясь на народ, на массы. Демократия. Для такого управления надо говорить. Много говорить.

Он поспешил пожать руки железнодорожникам и сказал многозначительно несколько слов, как бы пробуя голос: о суверенном народе, о том, что он сердечно рад поделиться впечатлениями от исторической этой поездки именно с железнодорожниками, чьей самоотверженной стачкой в незабываемые дни пятого года положено было, можно сказать, начало славной борьбе, завершившейся ныне победой народа, которая...

– Правильно, - перебил старший из трех, с насмешливыми и острыми глазами.
– Без пятого года не бывать бы и нынешнему. Пойдем, однако, неудобно товарищей заставлять дожидаться.

Гучков, соблюдая достоинство, медленно стал надевать шубу. На Шульгина никто не обращал внимания. Он поднял барашковый высокий воротник своего пальто до самых глаз и вышел сторонкой.

У подножки вагонной площадки дожидался человек в странной одежде: папаха без кокарды, штаны и куртка желтой кожи, боевые ремни через плечи, огромный красный бант на груди, тяжелый кольт на поясе. Он остановил Шульгина и зашептал: