Чтение онлайн

«Старуха N2» погладила отполированные задами доски. На этой скамейке… Конечно, это не та скамейка. И это не тот двор. И это не тот дом. Тот дом давно снесли. На месте того двора — супермаркет с колбасой и шмустрицами. А скамейку — она видела — сломали строители и сожгли, грея свои огромные зазябшие руки. А перед этим они на ней сидели, звякали стаканами и тискали своих красножилеточных подруг.

«Страруха N2» успокоилась. Сердце ее согласилось. Ноги были готовы. И сама она окончательно, кажется, «да». «Старуха N2» поднялась и еще погладила скамейку:

— Не та… Да и я…

Она дошла до арки. Выйдя

на улицу, защурилась. Чужой солнечный свет ударил в глаза до самых мозгов. Больно. «Забыла черные очки». Слезы вконец размыли фигуры и тени. И «Старуха N2» пошла по улице на слух, на остатки запахов, на ощупь. Ее почти не задевали зрячие прохожие. И она шла и шла вправо. Мелкими расчетливыми шажочками. По привычной дороге к магазину. Там продают хлеб, молоко, творог. А в день пенсии там продают паштет и бутылку дешевого красного вина. Этот день превращается в «неделю паштета и красного вина».

Но сегодня «Старухе N2» не надо в магазин. Ей просто необходимо проверить: сможет ли она сейчас. Протопав метров сорок, она решилась: «да», конечно «да», несомненно «да».

«Старуха N2» развернулась и пошла обратно. Мимо двора к автобусной остановке.

Добралась и, взявшись за поручень крытого павильона, опять замерла крокодилом. «Все-таки, все-таки…» Прежняя решимость отступила. И она уже не была уверена. И пропустила один автобус, второй.

Когда подошел третий, «Старуха N2» передумала: «Ну, не сегодня, так завтра…» Она отпустила поручень и стала разворачиваться. Как-то неуклюже получилось. Ее шатнуло в сторону автобуса. И тут же двое пышущих силой и пивом юношей подхватили падающего крокодила под руки. Без слов занесли в автобус.

Устроившись на теплом сидении «Старуха N2» вздохнула: «Ничего не попишешь…» Она ехала. Она все-таки ехала. «Старуха N1» ждет ее сегодня не зря.

Бирюков был обычным почтальоном. Днем шастал по подъездам, разбрасывая по ящикам жильцов письма, открытки, газеты, извещения. Вечером, отужинав, усаживался у телевизора отдыхать. В первую очередь ногами. Укладывал их на специальный пуфик, доставшийся по наследству от отца — также почтальона. Приговаривал:

— Кормилицы вы мои, кормилицы…

До пенсии ему еще было далеко и потому берег Бирюков свои ноги. Тщательно подбирал обувь — чистой кожи, удобную, чтоб сидела на ноге как влитая, нигде не натирала. Исправно каждый день менял носки. И левой своей, и правой делал перед сном ванночки с ромашкой, а то и с лавандой. Чесал им пятки. И засыпал всегда и радостно, и покойно.

И просыпался бодрым, почти счастливым. Хватал двухпудовую гирю. Вдоволь намахавшись ею, умывался, завтракал и еще раз оглядывал перед выходом свои ноги:

— Кормилицы…

Хотя Бирюков всегда говорил о ногах во множественном числе и вроде бы одинаково ухаживал за обеими ногами, он лукавил. Правая у него все же была в определенном фаворе. Так уж получилось, что на протяжении всей жизни в самые ответственные моменты решающие движения делала именно она. Может просто от рождения была сильней левой, а может так уж ей сама природа предписала: если что — выступать первой.

Бирюков еще в школе подметил, что как бы он ни разбегался для прыжка хоть в длину, хоть в высоту, отталкиваться будет

непременно правой. Пробовал он толкаться левой, но тогда даже и до девчоночьих результатов не дотягивал. И падал по приземлению, как пьяный воробей, заваливался. Физрук орал:

— Правой толкайся, Бирюков, правой. Она у тебя толчковая…

И в футболе все свои красавцы-голы забивал Бирюков правой. А если и бил иногда левой, то мяч, коряво подпрыгивая, непременно укатывался в аут. Но никто из пацанов его в таких случаях не ругал. Все понимающе говорили:

— На левую у человека мяч лег. Бывает…

В обычной ходьбе по работе или в магазин правая была нога, как нога, а вот эта левая постоянно что-то откаблучивала: то подворачивалась на ровном месте, то на бордюр пальцами налетала. И хромал тогда Бирюков, всем весом наваливался на правую. И она родимая не выпендривалась — выносила его тело, хоть двести метров надо было шкандыбать до дома, хоть полторы тыщи.

Уверен был Бирюков: случись ему через пропасть на Тибете прыгать или ударить особо опасного преступника в пах — правая не подведет. А левой доверия нет. Положись он на нее и не долетит до другого края пропасти — рухнет вниз. И хихикнет опасный преступник, вынимая из-за пазухи огромный нож…

Вздыхал Бирюков при таких раздумьях и поглаживал обе свои ноги. Но правую все же — поласковее. Кроме силы, надежности, ценил он в ней еще одно качество. Все и всегда у него шло как по маслу, если вставал он с правой ноги. Спустит ее утром с кровати на мягкий коврик первой, значит, в этот день начальство на него не накричит, никакой дорогой подписной журнал не пропадет и экспедиторша Дуся обязательно вздохнет своей полной грудью, напоит его чаем с вишневым вареньем. А погода установится разгуляй — солнце, чистое небо, мягкий, вышибающий блаженную слезу ветерок. И он будет ходить из дома в дом, из подъезда в подъезд, опускать почту в ящики и думать, какой Бирюков полезный человек — связывает жильцов со всем светом: с родственниками в Гваделупе и Антанариву, с военкоматом и налоговой инспекцией, со службами знакомств и клубами анонимных алкоголиков.

— Кто все люди без нас? — вопрошал Бирюков глядя с правой на левую, — жертвы кораблекрушения. Жизнь у них сразу — как на необитаемом острове. Что ты: человек без почты, как без рук. Как я без ног…

И он тут же сплевывал:

— Тьфу, тьфу, тьфу…

Хотя и видел Бирюков на улицах людей с загипсованными ногами, а то и вовсе инвалидов без нижних конечностей, старался не замечать таких субъектов, тут же переводил свой взгляд на что-нибудь другое. Засматривался на халатик в витрине магазина — в нем недурно бы выглядела, например, экспедиторша Дуся. И та закрутка для банок с вареньем — тоже полезная в хозяйстве вещь.

Взгляд его двигался по витрине дальше. Туда, где он мог видеть в отражении свои целехонькие — левую и правую.

— Тьфу, тьфу, тьфу…, — отгонял он от себя дурные мысли.

Бирюков не мог себе даже и представить, как это можно ему жить без ног, да даже и без одной ноги. Особенно без правой. Хотя бы и временно загипсованной.

Как же он сможет встать с ноги, которой нет? А правый растоптанный ботинок станет не нужным? И ванночки значит придется делать только одной левой? А выдержит ли она двойную нагрузку? Она, ведь, не правая?