«Нагим пришел я...»
Шрифт:
Буше и Малларме ждали ответного взрыва со стороны Гамбетты, но Гамбетта, хотя и покраснел, ответил спокойно:
– Нельзя ли нам с Антоненом Прустом взглянуть на ваши работы? Скажем, в следующее воскресенье?
– Конечно, мосье, – сказал Огюст успокаиваясь. – Но моя мастерская весьма неприглядна – холодная, сырая, тесная.
– Нас интересуют только ваши работы, – сказал Гамбетта. – А потом мы можем продолжить беседу об обнаженной натуре.
– А дверь – надо мне о ней думать? – спросил Огюст.
Гамбетта заколебался,
– Давайте подождем и посмотрим, до чего мы договоримся в воскресенье.
Гамбетта ушел под руку с мосье Шарпантье и в сопровождении Пруста, Малларме и Буше.
Огюст прошелся по залу, не зная, верить ему или не верить, и вдруг увидел Мадлен Бюфе в оранжерее у входа в гостиную.
Она поманила его и, когда он подошел, улыбнулась и сказала:
– Этот Гюго упрям как баран, еле отделалась.
Огюст рассмеялся:
– Какая дерзость!
– Избавиться от великого человека? Только подумайте, он пытался ущипнуть меня за ногу под столом! Но у меня к вам дело серьезное.
– Какое именно?
Мадлен еще больше понизила голос:
– Вы делаете бюсты?
– Не часто. Не мой жанр. Я не умею льстить.
– А сколько надо времени на бюст?
– Такой, чтобы вы остались довольны? Да, наверное, несколько месяцев.
– А чтобы вы были довольны?
– Тогда год.
– А нельзя поторопиться и сделать за месяц?
– Я не умею торопиться. Это не пьеска Сарду, которую можно поставить за неделю.
– Вы очень злой. Гюго мне во всем подчиняется, а вы отказываете.
– И Гюго согласился написать что-нибудь для вас?
– Сказал, что напишет поэму. Он был очень любезен, очень. И все говорил о себе. Битый час, наверное. А вы о себе – ни слова.
– Никто не дает мне такой возможности. Разве что Гамбетта.
– Он обещал вам заказ?
– Откуда вы знаете?
– А иначе зачем ему с вами говорить?
– Мадемуазель, а вы циник.
– Меня зовут Мадлен. А самый большой циник из всех – вы. Ни от кого не ждете добра, даже от меня.
– И все-таки я бы хотел сделать бюст Гюго. У него необыкновенная голова.
– Так и должно быть. Гюго, без сомнения, сейчас величайший человек во Франции.
– Для меня это не главное. Меня заинтересовала голова.
Мадлен улыбнулась. Она поглядела на суровое лицо Огюста, его упрямый подбородок, вспомнила то свирепое выражение, которое появилось у него, когда он рассердился, и подумала, что с точки зрения скульптора он куда более интересная модель, чем Гюго. И как одержим он своей работой! Она стала серьезной и сказала:
– Я заметила, что до сих пор вы не лепили женщин.
– Нет, лепил, но ни одна не вышла по-настоящему. Но я еще буду их лепить, и не каких-нибудь там святых дев.
– Вам нужна натурщица?
– На одну-то неделю? Нет, благодарю вас.
– Я серьезно, Огюст Роден.
Удивленный, он недоверчиво покачал головой. Ему казалось, что
– Если бы… Но у меня в мастерской стужа, и я очень требователен, и…
– И у вас есть другая, – докончила она.
– Не в том дело, – коротко ответил он.
Мадлен не могла спрятать улыбку: Это прозвучало у него очень по-мужски, и Гюго сказал ей те же слова. Но она тут же посмотрела на него извиняющимся взглядом, опустила глаза.
Как трогательна была она в это мгновение! Огюста влекло к ней. Мысль об этой женщине возбуждала, чего с ним уже давно не бывало.
Когда она сказала: «Я живу на острове Сен-Луи, как раз за Нотр-Дам. Хотите, подвезу?» – он подумал, что она читает его мысли.
– Нет уж, давайте я отвезу вас домой, – ответил он и возликовал, заметив, что ее прелестное лицо вспыхнуло от удовольствия. Может быть, она только кокетничала, но он чувствовал, что вызывает в ней интерес. Красота – драгоценнейший дар, рассуждал ОН, красота оправдывает все и свершает чудеса. Художник более всего нуждается в красоте. Созерцать и создавать красоту – это и значит жить.
Огюст проводил Мадлен домой и понял, что ему удалось многого добиться, особенно когда они условились, что она будет позировать ему.
– Мы начнем через месяц, – сказал он. – Как только я разрешу все вопросы с Гамбеттой. Вы живете в этом доме? Я сумею вас здесь разыскать?
– Да. – В Огюсте упрямство удивительным образом сочеталось с застенчивостью. Но она знала, что сумеет преодолеть и то и другое. – Как только вы будете свободны, мэтр Огюст.
Я свободен хоть сейчас, кричало его тело, но прежде всего надо найти мастерскую получше, и как можно скорее. Часто друзья говорили ему, что терпение у него бесконечное, но от него теперь не осталось и следа! Он сказал:
– Я буду лепить вас в полный рост, Евой или Данаидой, хочу, чтобы это было чем-то необыкновенным.
Она выразила свое удовольствие милой улыбкой, он попрощался и оставил ее у двери, зная, что обязательно вернется.
Глава XXV
1
В то воскресенье, когда Огюст обещал поехать с семьей на пикник, Гамбетта и Антонен Пруст пришли смотреть его работы. Он боялся, что на них произведет плохое впечатление бедность обстановки, но ни Антонен Пруст, у которого было много друзей-художников, ни Гамбетта, который сам был когда-то беден, не придали этому значения. Как всегда, элегантный, Антонен Пруст расхаживал по мастерской, разглядывая скульптуры с таким видом, словно находился в галерее Лувра, а Гамбетта уселся на стул – он был слишком толст, чтобы много двигаться, – и сосредоточенно изучал статуи.