Чтение онлайн

– Терпеть? – повторил Огюст. – Ты говоришь чепуху.

– Нет, не чепуху. Почему ты вечно заставляешь меня ждать?

– Это неправда.

– Нет, правда. Пусть у нас нет денег, но я хочу, чтобы меня считали порядочной женщиной.

– Я всегда был с тобой честным.

– И эгоистичным.

– Ты просто устала. У тебя расшатаны нервы.

– Еще бы, ведь я пожертвовала своей карьерой ради твоей.

– Ты была здесь счастлива.

Камилла словно впервые увидела Огюста по-настоящему: глаза его под тяжелыми, нависшими веками казались очень суровыми.

– Но ты не хочешь связывать себя.

Он промолчал, и она

почувствовала безысходную тоску. Боль сжала ей горло. Он поглаживал фигуру Евы в «Руке бога», для которой она была моделью, и Камилла с горечью подумала: «Никогда я не владела его помыслами так, как вот эта, да и любая из его статуй». Огюст продолжал медленными, нежными движениями гладить незаконченную мраморную скульптуру. «Чувственное желание владело им, всепоглощающая страсть, – промелькнуло у нее в мозгу, – и я всегда уступала этой страсти». А теперь, видя, как он гладит обнаженную «Еву», она испытывала странное чувство унижения. «Никогда он не проявлял ко мне подобной нежности, такой искренней преданности, – твердила она себе, – а разве я не заслужила? Я наказана за то, что любила его больше, чем он меня». Он сказал:

– Ты должна подождать. Я что-нибудь придумаю.

– Не могу. Так дальше нельзя, Огюст. Или ты женишься на мне, или… – Все расплылось у нее перед глазами. Она не могла сдержать слезы. «Я не существую для него больше, – думала она, – ничто не существует для него, кроме работы».

– Ты знаешь, что я люблю тебя. Никого в жизни так не любил.

– Но я тебе не жена.

– Не говори так.

«Даже сейчас, – с болью подумала Камилла, – он не слушает меня по-настоящему». Отчаяние захлестнуло ее. Она повернулась к двери.

– Я ухожу.

Он не мог умолять ее, но загородил путь.

– Дай мне пройти.

Она надеялась, что он не пустит, но он отошел, медленно, неохотно.

Боль и тоска охватили ее – неужели вот так все и кончится? Но ее терпение иссякло. Она заставила себя распахнуть входную дверь и сказала:

– Я пришлю за вещами. Завтра. Он не пошел за ней.

Его лицо показалось ей белее смерти. Он готов был разрыдаться; страх и уныние сломили его, он чувствовал свое бессилие. Но иначе не мог. Не мог давать обещания, которых не в силах был выполнить. Он с трудом выговорил: – Ты пожалеешь, Камилла.

– А ты?

Он не ответил; вид у него был печальный, голова поникла.

В эту минуту она вдруг вспомнила, что ему уже почти шестьдесят, хотя он выглядел очень крепким, – все тот же могучий утес. Она воскликнула:

– Ты как Людовик XIV, хочешь все по-своему. Чтобы Роза ждала в Медоне, а я в Париже, и порой мне кажется, что ты предпочитаешь Розу.

– У нее была трудная жизнь.

– А у меня нет? – Камилла сама удивилась ярости, обуявшей ее. – Значит, ты не женишься на мне? Никогда? И никогда не собирался жениться?

Он беспомощно развел руками.

Камилла повернулась и стремглав выбежала из мастерской.

Огюст стоял потрясенный. Он было моляще протянул к ней руки, но она уже исчезла за дверью. Его била яростная дрожь, кружилась голова, но он словно прирос к месту. Он не побежит за ней. Ни за что. Она сделала глупость. Он молил бога, чтобы она вернулась.

Назавтра привратник пришел за вещами, но Огюст не остановил его, не спросил, где она, – гордость не позволила. С беспощадной ясностью он подвел итог всему. Он никогда не обещал жениться на ней – не обманывал ее.

Она сама обманывала себя – брак с ним был бы величайшей глупостью. Она хотела соперничать с его работой, а это преступление, предательство.

И все же в ближайшие дни, заслышав на улице шаги, он каждый раз поспешно подходил к двери, надеясь, что это Камилла, вспоминал, какая она красивая, какая желанная. Но это была не Камилла, и он с отчаянием думал: за что мне такое несчастье? Разве я плохо к ней относился? Но уступить не мог, не мог поддаться слабости.

Он прождал неделю, она не вернулась, и он запер мастерскую.

Приехав в Медон, Огюст застал Розу в саду. Она сразу поняла, что он вернулся навсегда, хотя прошло уже три месяца с тех пор, как они виделись. Огюст сгорбился, сильно постарел.

– Ну, как наш сад? – спросил он.

– Приносит плоды. Земля здесь хорошая, плодородная, деревенская земля. – Роза взяла его бессильно опущенную руку; рука была холодна как лед. Догадка мелькнула в ее глазах.

– Она ушла, – сказала Роза. Он помедлил, затем промолвил:

– Теперь моя мастерская будет здесь. Главная мастерская.

Роза хотела сказать что-то еще, но, поняв его состояние, промолчала. Огюст повернул к дому, и она пошла следом. Ей казалось, он рад, что она рядом.

– Я проголодался. Что у тебя есть? – вдруг спросил он.

– Рыба, вареное мясо, капуста. Твое любимое.

В эту минуту он чувствовал, что Камилла – ускользающая мечта, от которой остались только боль, разлука и тоска.

– Вот это мне в тебе и нравится, Роза, – сказал он почти резко. – Блюда, возможно, и неизысканные, но что еще надо рабочему человеку? А ты, дорогая, очень хорошо умеешь готовить. Бедная моя Роза!

Она убежала, чтобы не выдать слез. А он пробормотал:

– Люблю послушных женщин, это качество ничем не заменишь.

Осталась только работа. Он еще многого может достичь. Но грусть не проходила. «Доведется ли еще пережить такой душевный взлет», – думал он. Чтобы отогнать мучительные мысли о Камилле, он поспешил к «Бальзаку». Одинокий, возвышался он посреди сада. Как правильно он сделал, что отсек ему руки. В этом по крайней мере он не допустил ошибки.

Солнечные лучи освещали голову «Бальзака». Создаст ли он что-либо равное? Неужели с ее уходом для него все кончилось?

Вернулась Роза и позвала к столу.

– Насмотришься еще. Куда он денется, – сказала она.

– Это-то и грустно.

– Но когда-нибудь он еще переберется в Париж [118] .

– Откуда ты знаешь? – Он не любил пустых разговоров, и что она в этом смыслит?

– Я помню время, когда никто не давал и двух су за твои произведения. Сколько Каррьер собрал денег на эту скульптуру?