Наемник
Шрифт:
Он поддержал ее под локоток.
– Мэри-Энн? Проще Нэнси…
Рыжая вздрогнула и резко отсторонилась. Возможно, она была не так уж пьяна или протрезвела на мгновенье, но сейчас, когда девушка стояла перед Каргиным, в ее глазах он не заметил ни облачности, ни туманной мглы. Совсем наоборот! Они блестели и сверкали, и казалось, что из них вот-вот с шипеньем вылетят молнии, испепелив его до тла.
– Не проще!
– Покачиваясь, она погрозила ему пальцем.
– Не проще, ковбой! Запомни: никаких Нэнси! Меня зовут Мэри-Энн!
– А меня - Керк! И никаких ковбоев.
Он повернулся и зашагал к машине.
Смеркалось тут рано, в девятом часу. Добравшись домой, Каргин
Налюбовавшись, он поднялся, прихватил бутылки с шампанским и коньяком, распугивая цикад пересек лужайку и, очутившись под окном, продекламировал:
– Моряк возвратился с моря, охотник вернулся с холмов [14] … Пустят ли его в дом?
– Пустят, - послышался голос Кэти, и занавеска отдернулась.
– Должна заметить, солдат, что ты не торопился.
– Зато я принес шампанское, - сказал Каргин и единым махом перескочил через подоконник.
Он не ошибся: на столике у дивана блестели хрустальные бокалы и небольшие стаканчики, замершие на страже при вазе с фруктами. Его несомненно ждали и встретили ласковым взглядом и поощрительной улыбкой. В комнате царил полумрак, в овальном зеркале у окна отражались звезды, лампа под голубым абажуром бросала неяркий свет на лицо Кэти. На ней было что-то воздушное, серебристое, неземное - одна из тех вещиц, какими женщины дразнят и тешат мужское воображение. Впрочем, Каргин не приглядывался к ее наряду, интересуясь больше тем, что находилось под тонкой полупрозрачной тканью.
14
Строки из стихотворной эпитафии на могиле Роберта Льюиса Стивенсона.
Однако дело - прежде всего, и он, вытащив паспорт, вручил его Кэти. Она раскрыла красную книжицу.
– Тебе тридцать три? А выглядишь моложе!
– Может быть, - согласился Каргин, открывая шампанское.
– Впрочем, тридцать три - хороший возраст. Есть уже что вспомнить, и есть еще время, чтобы об этом забыть.
Например, о Киншасе, подумалось ему, о поле, заваленном трупами, и о том, как бойцы Альянса добивали раненых. Еще - о резне в Кигали и Могадишо, о бойнях в Анголе и Боснии, о югославском позоре, чеченской трагедии, афганских снах…
Кэти, не зная-не ведая про эти думы, уютно устроилась рядом с ним на диванчике.
– О чем же ты хочешь забыть, солдат? О неудачной любви? О женщине?
– О женщине?
– Каргин усмехнулся.
– Хмм, возможно… Такая рыжая, с манерами герлскаут на школьной вечеринке… Много пьет и липнет к незнакомым парням.
Зрачки Кэти внезапно похолодели, будто пара замерзших темных агатовых шариков. Отодвинувшись, девушка с подозрением уставилась на Каргина.
– Где ты ее подцепил, Керк?
– Не подцепил, а встретил. В "Старом Пью".
– Рыжая шлюха… где ей еще ошиваться… - Кэти презрительно поджала губы.
– Держись подальше от Мэри-Энн, солдат! Если тебе интересны такие… такие…
Каргин был не прочь разузнать побольше о загадочной Мэри-Энн, но обстановка к тому не располагала. Притянув Кэти к себе, он нежно поцеловал ее в шею.
– Совсем не интересны, и я о ней уже забыл, детка. О всех забыл, кроме тебя.
Личико Кэти смягчилось.
– Льстец! Ну, ладно, что тут поделаешь… все вы льстецы… в определенное время… - Она подняла бокал и с мечтательной улыбкой промолвила: - Раз ты забыл про Мэри-Энн, выпьем за Париж! Ты расскажешь мне о Париже, Керк?
– О Париже? Как-нибудь потом, бэби. Сначала поговорим о тебе и о твоих прекрасных глазках.
Глядя сквозь янтарную жидкость на свет лампы, Каргин с чувством продекламировал:
Карие глаза - песок,
Осень, волчья степь, охота,
Скачка, вся на волосок
От паденья и полета.
– Киплинг… - зачарованно прошептала Кэти.
– Ты знаешь Киплинга, солдат?
– Я его просто обожаю, - сказал Каргин, обняв Кэти за гибкую талию.
– Выпьем!
Они выпили.
Жизнь прожить - не поле перейти, но в жизни той были проложены разные тропки для разных целей, в том числе - для покорения женских сердец. Каргин ведал многие из них. Тропки вились прихотливо и были столь же отличны одна от другой, как женские души. Кого-то покоряли нежностью, кого-то - лестью, кого-то - кавалерийской атакой; одни клевали на грубую силу, на мундир в золоченых шнурах, на блеск погон и крепкие мышцы, других приходилось обольщать ласками и поцелуями, цветами и сладкими речами, третьим - пускать пыль в глаза, повествуя о ранах, битвах и подвигах в африканских джунглях. В общем, годилось все, кроме угроз и прямого обмана.
Кэти, как полагал Каргин, нужно было брать мягким напором и интеллектом. Тоска по Парижу, как и способность краснеть, выдавали натуру романтическую, мечтательную, склонную к лирике и поэзии, но в то же время он подозревал, что лирика с романтикой замешаны на здоровом американском прагматизме, идеалами коего были успех, энергия и сила. Это обещало сделать их отношения не только приятными, но и полезными. Романтика подогревает страсть и хороша в постели, а с женщиной практичной можно потолковать, узнав немало интересного и нового. Скажем, о том, какие эксперты шли на приступ халлорановых владений и чем им это улыбнулось.
Он разлил коньяк в маленькие стаканчики.
– Теперь - за тебя, - сказала Кэти, перебираясь к нему на колени.
– Люблю мужчин с серыми глазами. Хотя среди них встречаются такие… - Она хотела что-то добавить, но вовремя прикусила язычок и лишь с брезгливостью передернула плечами.
– За тебя, Керк! Как там у Киплинга?.. Серые глаза - рассвет, пароходная сирена, дождь, разлука, серый след за винтом бегущей пены…
Воздушное одеяние Кэти распахнулось, и Каргин стал целовать ее соски. Они ожили под его губами, напряглись, распустились, стали розовыми и твердыми, как ягоды шиповника. Внезапно Кэти вздрогнула, застонала, склонившись над ним; ее дыхание обожгло шею, пальцы принялись торопливо расстегивать рубашку Каргина, потом коснулись шрама под левой ключицей, нащупали длинный тонкий рубец, погладили его, спустились ниже. Халатик девушки с легким шелестом соскользнул на пол.