Надлом

Вы знаете, что есть люди, которых нельзя злить, потому что это нехорошо. Например, свою

маму… если она у вас милая.

Вы знаете, что есть люди, которых нельзя злить, потому что у них есть власть, чтобы вас

наказать.

Полицейских, политиков, шизанутых санитаров психушек, свою маму… если она у вас

злобная.

Но вы не знаете, что есть и другие люди, которых злить нельзя, так как никто не выжил, чтобы

вас об этом предупредить.

Я из этих «других».

Я пожираю души. Оболочки, с которыми они идут в комплекте, могут быть не ахти, но, к

счастью, я обладаю способностью очищать свою еду от скверной шелухи. Мои зубы рвут кожу,

челюсти ломают кости. Я быстра, молниеносно быстра, убийственно — о-так-это-была-твоя-жизнь?

— быстра. В память о своей (милой) маме, я пытаюсь поедать только плохие души. Для того чтобы

делать это, есть и другие причины, но они для хороших людей. Я не такая.

Наверное, поэтому я тут чувствую себя как дома.

Маленькие комнаты, толстые стены. Приглушенный шепот и раздражающие завывания.

Симфония страданий в такт наказаниям.

Маллиганская Психиатрическая Лечебница — обычная, просто разрекламированная

психбольница — тюрьма из трещин и серости.

Треснувшие подоконники, треснувшие стены, треснувшие умы. Не зли тут никого, и тогда не

будет треснувших черепов.

Серые стены, серые полы. Серые — когда-то бывшие белыми — рубашки. Кожа больных?

Серая. Кровать с металлическим каркасом? Постельные принадлежности? Серые, серые, серые.

Решетки на окнах…

Черные.

Упс. Картинка разрушена.

Маленькая поправка: тюрьма из трещин, серости и черноты.

Звук хлопнувшей двери вибрирует в темном коридоре, и я приподнимаюсь, опираясь на локти.

Стоит громкому хлопку стихнуть, как снова воцаряется мертвая тишина. Сейчас середина ночи,

может быть, раннее утро, не слышно ни единого шороха. Я до боли напрягаюсь, вслушиваясь в

тишину, ожидая. Наконец раздаются тяжелые шаги — ботинки стучат по линолеуму точно

барабанная дробь.

Кто-то идет. Мои пальцы сжимают выцветшее одеяло. Надеюсь, это он.

В ночную смену работают два санитара, значит пятьдесят на пятьдесят на то, что это может

быть и Гидеон.

Мне нужен другой — Самсон. Я тут из-за него. Меня привела к нему девочка-призрак, Келли.

Сначала я не собиралась ей помогать, но она настаивала. Она все настаивала и настаивала, пока мне

2

не

захотелось ее прибить. Они все такие — призраки, осознавшие, что я их слышу. Вечно что-то

требуют, и при этом их невозможно убить.

Обернувшись, я вижу в тенях полупрозрачное тело Келли. Она напряженно застыла, наклонив

голову и глядя сквозь стену на кого-то, невидимого мне. Кого-то в больших, громко стучащих по

линолеуму ботинках. При их приближении она отступает назад. Камера настолько крошечная, что,

сделав несколько шагов, она упирается в противоположную стену. Ну, вообще-то она проваливается

в нее.

Один взгляд на Келли, и я выпрямляюсь на постели. Возбуждение искрами бежит по венам.

Санитар, идущий по коридору — Самсон. Ее убийца.

Я бы могла схватить этого мерзкого санитара в его же собственном доме, спрятаться на

парковке у его машины, позвонить и сказать, что хочу купить его выставленный на продажу диван.

Мне не нужно было попадать в психушку, чтобы добраться до него. Просто в этом есть что-то

поэтическое — в воссоздании сцены, сыгранной санитаром с его собственной жертвой, но только на

этот раз с совершенно другой концовкой.

Келли со мной не согласна. Она хотела, чтобы я покончила с ним еще недели назад. Большую

часть времени здесь она прожигает меня нетерпеливыми взглядами и водит серебристыми пальцами

по грязным серым стенам. Однако если ей не нравится мой план, пусть ищет другого видящего

призраков пожирающего души монстра. Я за свои семнадцать лет ни разу на таких не наткнулась, но

она может попробовать поискать. Как говорила моя мама: есть два пути сделать что-то — легкий и

правильный. Хотя, с другой стороны, еще она говорила мне не играть с едой.

Я бы не сказала, что мы с Келли — друзья. А скорее, она бы не сказала, что мы друзья, даже

если бы могла говорить. Она же может только бомбардировать меня своими воспоминаниями. Келли

попала в психбольницу, потому что не могла принять то, насколько чудовищен мир. Я — одно из его

чудовищ, так что у нас с Келли мало что общего.

Но сейчас я — это все, что у нее есть, и, слыша, как приближается ее убийца, она смотрит на

меня, ища во мне успокоения.

— Расслабься, — успокаиваю ее я. — Ты уже мертва.

Ее глаза наполняются слезами, и я закатываю свои. Ох уж эти призраки.

Мои соседи по камерам молчат, едва дыша, и я практически слышу, как они кричат в своих

поврежденных умишках: «Только не меня, только не меня». Ботинки останавливаются дальше по

коридору. Я представляю, как коренастый, здоровенный как бык Самсон пристально смотрит сквозь