Шрифт:
Юкио Мисима
НАДГРОБИЕ КОМАТИ
Одноактная пьеса
Пер. с японского Г. Чхартишвили
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Старуха
Поэт
Мужчина
Женщина
Кавалеры А, В,
Дамы А, В, С
Полицейский
Аляповато, по-опереточному вульгарно оформленная сцена изображает угол парка. Полукругом, на ровном расстоянии одна от другой, расположены пять скамеек, повернутых к зрителям. Уличный фонарь, пальма. Сзади - черный занавес. Вечер. На скамейках сидят пять парочек, не обращая внимания на происходящее вокруг. Появляется отвратительная старуха
Старуха. Два, четыре, шесть, восемь, десять... (Подносит окурок к свету, оценивающе разглядывает, потом просит прикурить у мужчины с соседней скамейки. Возвращается, несколько раз затягивается, гасит окурок и кладет его на газету. Продолжает считать.) Два, четыре, шесть, восемь, двадцать. Два, четыре, шесть, восемь, тридцать.
Поэт приближается к Старухе и смотрит на нее в упор.
Старуха (не поднимая головы). Тебе чего, бычок дать? На, бери. (Выбирает один подлиннее и протягивает.)
Поэт. Благодарю. (Чиркает спичкой, прикуривает.)
Старуха. Ты что это все следишь за мной? Не угодила чем?
Поэт. Да нет, я так.
Старуха. Ты, наверное, из этих, которые стишками зарабатывают? Поэт, верно?
Поэт. Как ты догадалась? Да, иногда я пишу стихи. Стало быть, поэт. Только вот насчет заработка...
Старуха. Что, не покупают? Ну, тогда плохо дело. (Впервые поднимает голову и внимательно смотрит на Поэта.) Молодой какой. А проживешь недолго. Маска смерти на лице.
Поэт (без удивления). Ты что, старуха, раньше гадалкой была? По лицам судьбу предсказывала?
Старуха. Как тебе сказать. Гадалка не гадалка, но столько в жизни своей рож перевидала - аж противно... Да ты садись. Ишь как тебя шатает.
Поэт (садится, закашливается). Ф-фу, и надрался же я.
Старуха. Ну и дурак. Пока можешь двумя ногами по земле ступать, ступай твердо.
Пауза.
Поэт. Послушай, старуха, я уже который день за тобой наблюдаю. Не могу понять. Каждый вечер в один и тот же час ты приходишь сюда и сгоняешь очередную парочку с этой скамейки. Старуха. А-а, вот чем я тебе нехороша. Может, скамейки твои, и за место платить надо?
Поэт. Нет-нет. Просто скамейка не умеет говорить, поэтому за нее говорю я.
Старуха (успокоившись). Да я их не сгоняю. Они сами уходят. А чего такого - скамейка на четверых рассчитана.
Поэт. Это днем. А по вечерам она принадлежит влюбленным. Я всегда прохожу вечерами через этот парк, вижу, что на каждой скамейке сидят двое. И душа моя успокаивается. Я шагаю тихо-тихо. Бывает, усталость вдруг подкатит или нахлынет вдохновение - но я ни разу не позволил себе присесть... И тут какая-то старая карга вот уже несколько вечеров подряд...
Старуха. Поняла, все поняла. Тут у тебя огород. Поэт. Что?
Старуха. Грядки, из которых растут твои
Старуха. Скоро это перестанет быть банальным. Все на свете когда-то уже считалось банальным. Проходит время, и все возвращается.
Поэт. Ого, как ты заговорила! Ну, давай тогда и я отвечу тебе высоким стилем. Хочешь, произнесу тебе целую речь про эту скамейку?
Старуха. Не стоит. Речь сведется к одному: тебе неприятно смотреть, как я тут сижу.
Поэт. "Неприятно"! Осквернение - вот как это называется! Старуха. Молодые обожают высокие слова. Поэт. Так слушай же!.. Да, я - никуда не годный, жалкий стихоплет. Ни одна девушка не взглянет на меня. Но я преклоняюсь перед любовью - благодаря ей мир в глазах влюбленных становится прекраснее во сто крат. Посмотри на них - ведь они не слышат нашей болтовни. Они стали высокими, выросли до самых звезд, даже еще выше - они глядят на звезды сверху вниз... Понимаешь ли ты, что эта скамейка лестница, лестница, ведущая в небесную сферу? Это - маяк, самый высокий на всей земле?
Это - горный пик! Я... даже если я встану на эту скамейку (встает на скамейку), все равно один я ничего отсюда не увижу... Вон там - еще скамейки. Кто-то ходит с фонариком... Ищейка полицейская, кто еще. Костер вон там горит. Бродяги греются... Машина едет... Все, проехала. Свернула за теннисные корты. В машине полно цветов... С концерта, что ли, кто-то едет? Или на похороны?.. (Садится.) Вот и все, что могу отсюда увидеть я.
Старуха. Глупости. Перед чем там преклоняться? Поэтому-то ты и кропаешь сладенькие стишки, которые никому не нужны.
Поэт. И я никогда - ты слышишь?
– никогда не приближаюсь к этим скамейкам. Когда здесь сидит старуха или субъект вроде меня, это просто кусок деревяшки. Но стоит скамье дать приют влюбленным, и она обретает вечную жизнь в их воспоминаниях, она становится мягче любого дивана, она вбирает тепло и огонь сказочного фейерверка, рассыпаемого любовью... А когда сюда взгромождаешься ты, скамья делается холоднее могилы, превращается в надгробие. И с этим я смириться не могу!
Старуха. Охо-хо. Зелен, бездарен, да к тому же еще и слеп. Ты хочешь сказать, что скамейки оживают, когда на них садятся эти вот сопливые юнцы со своими подружками? Брось. Надгробия там, а не здесь. Ты посмотри, как иссиня-бледны их лица в свете фонаря. И глаза у всех зажмурены. Ну чем не покойники? Пока они сидят здесь, они мертвы. (Принюхивается.) Правда, здесь пахнет цветами. По вечерам клумбы так благоухают... Но в гроб тоже кладут цветы. Взгляни - это просто мертвецы, обложенные цветами... А живых здесь всего двое: ты да я.
Поэт (смеется). Шутишь! Это ты-то живее их?
Старуха. А то нет. Смотри, какая я крепкая, а ведь мне девяносто девять лет.
Поэт. Ну да?!
Старуха (поворачивается лицом к свету) Смотри сам.
Поэт. Какие страшные морщины!
Мужчина, сидящий на скамейке справа, громко зевает.
Женщина. Ты что?! Как тебе не стыдно!
Мужчина. А чего? Хватит уже, пошли. Простудимся еще.
Женщина. Какой ты противный! Тебе со мной скучно, да?
Мужчина. Да нет, вспомнил кое-что.