Шрифт:
Пролог
– Из тебя никогда не выйдет ничего путного!
Женщина с лохматыми, грязными волосами, в ободранном халате, держа в руках старый, местами дырявый тапок, со всей злостью ударяла по маленькому, хныкающему комочку, который уткнулся в угол и закрылся от ударов руками.
– Маленькая шмарь, – после каждого слова раздавались все новые и новые удары, – больше никогда не смей вылезать из этой комнаты, когда у меня гости! Чтобы я не видела твоего поганого личика с этим тупым выражением, поняла? Неблагодарная сволочь!
Рука уже
– Бешенная же ты баба, Натка, – в сердцах сказал Толик, отскочив на пару метров. В тот же момент он схватил со стола наполовину уже пустую бутылку с такой чистой и невинной на вид жидкостью, и все так же бормоча что-то, ругая женщин, политику, и весь мир, он, уже и пожалевший, что затеял всю эту кутерьму посреди дня, поспешно покинул квартиру.
Наташа просто так вытерпеть этого не могла. Ее нутро уже с раннего утра словно полыхало огнем, она искала облегчения везде, сходила уже и к соседке снизу, в сотый раз пытаясь занять хоть немного денег, и даже решила выйти в круглосуточное кафе неподалеку, где частенько собирались некоторые ее друзья, когда было что отметить – а это случалось чуть ли не каждый день. Рано утром в кафе еще было пусто, и лишь продавщица хмуро выглядывала из-за прилавка:
– Чего тебе?
– Чего-чего, – негромко пробурчала Наташа и посильнее закуталась в свое затертое, с аккуратной заплаткой на одном локте, пальто.
Пальто это было куплено еще в студенческие годы, тогда же девушка случайно упала в нем в гололед и порвала один из рукавов. Мать ее, как и положено порядочной швее, зашила дыру почти незаметно, чем Наташа тогда очень гордилась. Она мечтала стать швеей, как и ее мама, и бабушка. Все в их семье отличались всегда умелыми руками и логическим умом.
На улице было ветрено. Женщина печально уселась на скамейку перед подъездом. Вспоминать мать не хотелось. Слишком свежи были на сердце раны, слишком мало еще прошло времени – так ей казалось.
Тем временем сад, за которым ее мама ухаживала, уже давно покрылся сорняками, так что цветов было почти не видно среди высокой травы и пожухших листьев.
– Да кому сдались они, эти цветы, – в сердцах воскликнула Наташа.
– Правду говоришь, Натка.
Она подняла голову и увидела Толика, из второго подъезда.
– Ого, какие люди, – прохрипела она. – Какими судьбами?
– У сына сегодня юбилей, – с гордостью ответил радостный Толик, – тридцать лет. Вот,
Внутри Наташи словно что-то щелкнуло. Она ощутила приятную, бодрящую горечь во рту, руки от волнения задрожали, на щеках появился яркий румянец, неровного багрового цвета.
– Айда ко мне, стол, кресло, все удобства!
– Да ну, у тебя же там малая, небось как раз выспалась, опять будет с глупыми вопросами приставать.
– Не, она еще спит, вчера легла поздно, ты ее даже не услышишь.
На том и порешили.
Но Кира не могла проспать такой момент. Когда к ее матери приходили гости, в доме появлялась хоть какая-то пища. В желудке у девочки постоянно бурчало, природа требовала еды. Голодные ночи не прошли даром – Кира была худым и бледным ребенком. Ее одежда не отличалась чистотой, на щеках были видны разводы грязи, пыли и соли от слез. Ей было восемь лет, почти пять из них он прожила со своей любимой бабушкой, в старой маленькой квартирке на окраине города. Бабушка была стара, плохо видела и хромала на одну ногу, но все же заботилась о внучке как могла, баловала свежими булочками, посыпанными сахаром, горячими бутербродами и лимонадом. Это было спокойное и сытное время.
Но после ее смерти жизнь девочки изменилась. И вместо хлеба и сладостей, отныне она питалась лишь изредка, плохо очищенным ее неумелыми детскими руками, недоваренным картофелем и макаронами. Продукты привозила раз в месяц тетя, она же научила Киру готовить из них хоть что-то.
«Ничего сложного. Насыпать в кипящую воду горсть макарон и помешивать пять минут на слабом огне» – это была молитва Киры в последние месяцы, только она помогала ей выживать в этом страшном месте. Но макароны очень быстро заканчивались.
Когда тетя навещала племянницу в последний раз, ее живот был еще еле заметен, но теперь, наверно, он раздулся, как тыква.
– Скоро оттуда выйдет ребенок, – объясняла она Кире.
А может это уже произошло, поэтому она уже так давно не приходит к ним в гости.
Вкусный запах сыра и колбасы прогнал последние остатки сна девочки. Она еле выбралась из старого покрывала, в котором обычно спала.
От воспоминаний о еде, о ее прошлой беззаботной жизни по щекам Киры вновь потекли слезы. Она, не всхлипывая, чтобы не выдать себя, зная, что ей нельзя появляться даже в коридоре, когда к маме приходят ее друзья, проползла за одним из кресел в зале и, неспешно, протянула руку к столу. Тут ее и поймал Толик.
Дальнейшее Кира помнила плохо. Отрывками – что ее куда-то тащат, она пытается закрыть голову руками. Голод, боль и страх смешались в один горячий комок.
Она проснулась лишь под вечер от строгих ясных голосов. Может, тетя все-таки вспомнила про Киру и прислала кого-то из знакомых передать макароны для нее? Девочка тут же представила, какие они на вкус – желтые, горячие, каждый завиток ароматнее предыдущего.
Кира снова поднялась, тесная комната была покрыта темнотой, единственным ориентиром был свет, который просачивался из-под двери в прихожую. Голова почему-то болела, но девочка все же собралась с силами и открыла дверь.