На сердце без тебя метель...
Шрифт:
— Не желаю думать о том, — холодно отрезал Александр.
И Амели поняла, что далее спрашивать бесполезно. А самая верная тактика в таком случае — отступить. Но заметив в глубине глаз Дмитриевского странную тень, она почему-то снова попыталась удержать его:
— И все же… однажды тебе стало легче, после того, как ты открыл мне свою душу. Быть может, и ныне…
— Удивительно слышать это от тебя, ma ch`ere amie. Ты же знаешь, я не сторонник распахивать душу. Я не верю, что это облегчает жизнь. Порой, открывая свою душу, мы рискуем не столько получить прощение и понимание, сколько израниться вконец.
— Мне очень жаль, что так случилось… — прошептала
— Пустое! — оборвал он ее. — Все едино ныне. Я сам позволил всему случиться. Кого теперь винить, кроме самого себя?
— И все же… — вновь повторила Амели, протягивая ему руки, которые он принял в свои широкие ладони. — И все же…
Что-то смущало ее во всей этой истории. Что-то, что постоянно ускользало от нее. Она все размышляла, пытаясь понять, что же именно. Днями, когда во время визитов Александра то и дело видела тень на его лице. Ночами, когда просыпалась в одиночестве и замечала у распахнутого окна мужскую фигуру, наблюдающую за звездами. Даже в силуэте его без труда читались напряжение и злость. Амели старалась, как могла, унять его боль, сделать его жизнь светлее, окружала его заботой и лаской, пытаясь принести ему утешение. Александр не сказал ей о том прямо, но Амели поняла и попросила Василя не писать ей более в Заозерное, обещаясь переговорить обо всем лично по возвращении в Москву. К ее облегчению, младший Дмитриевский последовал ее просьбе, упомянув, впрочем, что станет «первым визитером в ее московской гостиной, едва она начнет принимать».
Дни незаметно летели за днями. С полей убрали урожай. Серые тучи, пришедшие на смену лазури летнего неба, не принесли облегчения Александру, а только вогнали в странную тоску. Он надеялся, что когда исчезнет эта лазурь, так схожая с цветом глаз, что он так часто видел во сне, погаснут и яркие воспоминания. Но увы… Всякий раз, когда он слышал шелест женского платья, ему до безумия хотелось, чтобы в комнаты вошла именно она. Обняла его своими хрупкими, изящными руками, прислонилась лбом к его подбородку, как то бывало прежде.
Но это были другие женщины… Его tantine. Амели, дружеское расположение к которой сгорало в огне вины перед ней. Лиди, иногда заезжавшая в Заозерное после службы «справиться о здравии». С ней Александр тоже не мог общаться, как ранее. Ведь каждый раз, встречаясь с ней взглядом, он читал в глубине ее глаз то, отчего в душе поднималась горечь, оставляя неприятный привкус во рту.
От Зубовых он все-таки отделался. Стараясь не думать о ясном взгляде Лиди, просто запретил принимать какого-либо в Заозерном. Это была крайняя мера. И Александр пошел на нее, зная, что даже размытые дороги не смогут удержать mademoiselle Зубову от визита. Более им пересечься было негде: он не посещал службы, несмотря на робкие уговоры отца Феодора, а местами своих прогулок избирал наиболее отдаленные от имения Зубовых окрестности.
Амели уехала сама. Совершенно неожиданно. Или Александр просто не заметил ее сборов. Ведь как можно было упаковать багаж — все эти дорожные сундуки и коробки — за один короткий день? Но как бы то ни было, однажды вечером Амели попросила лошадей, и он без особых раздумий ответил, что распорядится на сей счет.
Она уезжала на Покров, навестив накануне могилу матери на сельском кладбище. Он запомнил это, как и глаза Амели, внимательные, печальные, полные невысказанной тревоги. Она погладила его по гладко выбритой щеке,
— Мне очень жаль, что так вышло. Ты же знаешь, я готова на все, чтобы твоя душа обрела, наконец, покой и радость. Но в этот раз не я должна быть твоим утешением…
— Ты говоришь загадками, — с улыбкой произнес Александр.
— Вовсе нет, — улыбнулась она ему в ответ. — Ты и сам знаешь это. Только не хочешь признать.
Улыбка мгновенно пропала с его лица, и он попытался отстраниться, но Амели быстрым движением обхватила его затылок, не давая отойти от кареты. Приблизив губы к его уху, она горячо зашептала:
— Ты запретил, но я говорила… со всеми. Mon cher ami, люди видят то, что хотят видеть, порой отвергая очевидное ради своих заблуждений. Подумай! Подумай об одном — твоя жизнь была в ее руках. Но она сделала все, чтобы ты остался жить… Даже в ущерб себе… Просто подумай от том, почему ты еще дышишь!
Он все-таки отстранился, грубее, чем хотелось бы, скинул ладонь Амели со своего затылка. Но в последний момент поймал ее руку и поцеловал через прозрачную кисею перчатки, прежде чем затворить дверцу кареты. Потом передал ей узкий футляр, который по знаку протянул ему стоявший рядом лакей.
В тот же момент зычно крикнул кучер, хлестнув лошадей, и карета медленно покатилась к главной аллее. Амели страшно разозлилась на Дмитриевского за подарок, который ей буквально впихнули в ладонь, и за его ослиное упрямство. Ее уязвило, что он низвел их отношения до заурядной связи благородного господина и театральной певички. Захотелось схватить с бархатной подложки украшение и швырнуть ему прямо под ноги, и она резко распахнула крышку футляра.
В футляре лежала свернутая бумага. Амели не требовалось разворачивать ее, чтобы понять, что за документ поднесли ей в дар. Вольная. Это была ее свобода, оформленная и заверенная должным образом. И это было их прощание… Но под бумагой все-таки оказалось и украшение — удивительно искусная подвеска в виде птицы, переливающейся в свете дня блеском камней. А под украшением — записка: «Я желаю, чтобы твоя жизнь была наконец-то устроена должным образом, ma Belle Voix, и чтобы ни один осколок моей жизни никоим образом не помешал тому. А.».
Амели с трудом подавила желание высунуться в окно, чтобы в последний раз взглянуть на Александра, понимая, что он бы этого не хотел. Никаких лишних слов. Никаких лишних взглядов. Никаких слез… Она понимала его, как никто иной. Ему было комфортно с ней, как только может быть комфортно с женщиной при его характере. Но удерживать ее при себе ради удобства…
Александр смотрел тогда, как карета удаляется по аллее, уже почти обнажившейся в преддверии зимы, и чувствовал благодарность за то, что Амели так и не взглянула на него, открыв футляр, а еще — странное возбуждение в душе, которое вызвал в нем ее шепот. «Твоя жизнь была в ее руках… Но она сделала все, чтобы ты остался жить!..».
А потом вдруг небеса обрушились на землю крупными белыми хлопьями. И Александр замер у крыльца флигеля, подставив лицо первому снегу. Снег падал на его горячую кожу, на ресницы, заставляя моргать, попадал в рот, отчего пришлось плотно сомкнуть губы. Александр раскинул руки и долго стоял под этим первым снегом, не обращая внимания ни на холод, пробирающий до самых костей, ни на удивленные взгляды застывших подле него лакеев. И впервые почему-то, пусть и ненадолго, чуть поутих пожирающий его огонь ненависти, словно уступив мягкой ласке этих снежных хлопьев…