На сердце без тебя метель...
Шрифт:
Александра ужасно раздражали эти прикосновения и то, что он отчего-то так слаб, что даже не может оттолкнуть от себя руки доктора. Единственное, чего ему хотелось сейчас — чтобы его оставили в покое и дали поспать. Он чувствовал себя безумно уставшим, будто несколько дней без отдыха скакал верхом. Болели все мышцы, даже пальцами шевелил с трудом. По-прежнему резал глаза яркий свет, который пробивался в комнату через узкую щель в занавесях. И мучила страшная жажда…
По знаку доктора Александру поднесли бокал, и он принялся жадно пить, но тут же сплюнул обратно.
— Merde! Что
Доктор не смог сдержать улыбки при этом тихом, но полном ярости восклицании. Значит, долгие часы у постели больного дали, наконец, результат. Двое суток и эта ночь без единой минуты отдыха. Бесконечные обтирания холодной водой, чтобы сбить жар. Кровопускания и очищение организма, чтобы как можно скорее удалить яд из крови. Вливания отвара, запахом которого, как казалось Журовскому, его одежда уже пропиталась насквозь, как и запахом болезни, стоявшим в покоях графа.
— Это отвар дубовой коры, ваше сиятельство, — стараясь сохранять серьезный вид, оповестил Журовский своего пациента. — И это пойло, как вы изволили выразиться, вам предстоит пить еще как минимум пару дней. А также крепкий чай… Да уж, на вкус те еще напитки, но, увы, того требуют обстоятельства.
— Что со мной случилось? Что за болезнь свалила меня с ног? Я не могу понять… Когда? Как?
При этих вопросах улыбка на губах доктора погасла, а находившиеся в покоях камердинер, лакеи и дворецкий, как по команде, опустили глаза в пол. Только эти четверо, помимо Журовского, знали истинную причину болезни графа. Остальные домочадцы и слуги были свято уверены, что его сиятельство уложила в постель неведомая доселе лихорадка.
Журовский явно колебался с ответом, но когда пальцы Александра пусть слабо, но настойчиво сжали его запястье, все же проговорил:
— Белена — яд, который приводит к умопомешательству, лишает памяти и вызывает удушье и бесноватость. Не мои слова. Авиценны. Все эти дни вы были под действием белены, ваше сиятельство. В ближайшее время к вам вернется память, и я убежден, вы сами найдете ответы на все ваши вопросы.
— Белена? Какого черта?.. — нахмурился Александр. Слова доктора ошеломили его. А потом он вдруг напрягся, пытаясь приподняться на руках, — в памяти всплыла последняя картинка, что была перед глазами до того, как все заволокло тьмой.
Стараясь не поморщиться от боли, что тут же ударила в затылок, Александр быстро повернул голову. Так и есть. Он не в собственных покоях и не в своей постели. Это женская половина хозяйских комнат. И сердце тревожно сжалось в груди при мыслях, что лихорадочно замелькали в голове.
— Что Пульхерия Александровна? Надеюсь, от нее скрыли? А Елизавета Петровна? Мне, верно, стало дурно близ ее покоев, оттого я здесь. — Попытка хоть как-то оправдать свое нахождение в этой постели оказалась явно неудачной. Александр заметил, как помрачнел доктор, и даже разозлился на него за это неверие. Потому и проговорил резко, обращаясь к дворецкому, которого разглядел в глубине комнаты:
— Пошлите тотчас же к Пульхерии Александровне и Елизавете Петровне и успокойте их касательно моего здравия, — а потом снова повернулся к Журовскому: — Вы сказали, что я провел здесь несколько дней… Сколько? Какой сегодня день?
— Понедельник,
— Понедельник? — ошеломленно прошептал Дмитриевский. И тут же обожгла мысль, каково было Лизе, когда дом осаждали визитеры, прибывшие поздравить молодых с венчанием. Каково ей было все эти дни, когда он метался здесь в бреду? И снова вопреки всем доводам рассудка возникло непреодолимое желание увидеть ее, убедиться, что с ней все в порядке. А мысль о том, что он мог впасть в беспамятство в ее объятиях (последнее, что он помнил), причиняла гораздо более сильную боль, чем яркий солнечный свет.
— Перенесите меня в мои покои и помогите с туалетом!
— Я бы попросил вас… — начал доктор, но тут же осекся под властным взглядом графа.
Лакеи проворно подхватили Дмитриевского под руки, ведь из-за слабости самостоятельно идти он не мог, и помогли перейти в графскую половину. Там его быстро вымыли, начисто выбрили и помогли облачиться в домашнее платье. Доктор все это время так обеспокоенно наблюдал за этими процедурами, что Александра так и подмывало отправить его восвояси. Не было нужды столь пристально смотреть за ним, ведь с каждой минутой он действительно чувствовал себя все лучше, хотя голова отчего-то по-прежнему была как шальная. Как в прежние дни, после бурных пирушек с полковыми друзьями.
Наконец, когда Александр нашел сносным свой внешний вид и был готов к визиту, он распорядился пригласить в покои свою невесту.
— Передайте мадам Вдовиной, что я прошу… — тут он запнулся, словно ему было тяжело произнести следующие слова: — Что я умоляю ее позволить Елизавете Петровне навестить меня в моих покоях. Тревожиться за честь моей невесты нет нужды. Господин Журовский будет тому порукой, как и мое бессилье после продолжительной болезни.
— Я не думаю… — снова попытался возразить Дмитриевскому доктор, но Александр одним взглядом остановил его и только повторил свою просьбу побледневшему дворецкому.
Камердинер Платон, поправлявший в это время плед, которым укрыли сидевшего в кресле барина, вздрогнул и засуетился пуще прежнего. Странное поведение слуги не укрылось от Александра, в голове которого почему-то тут же замелькали обрывочные видения.
Темно-красная глубина вина в бокале. Тихий голос Лизы, начисто лишенный каких-либо эмоций и чувств. Прикосновения и поцелуи, при воспоминании о которых потеплело в груди. И странное ощущение чего-то необратимого, по-прежнему скрытого за непроницаемой стеной, которой была частично окружена его память…
— Она больна, как был болен я? — Осознание того, что они оба пили вино, в которое, как он догадывался, была подмешана отрава, ударило наотмашь. Даже руки затряслись (впоследствии, Александр уверял себя, что все это лишь от слабости после болезни). — Она… как она?..
— Когда я видел ее в последний раз, mademoiselle находилась в полном здравии, — поспешил заверить его Журовский. — Поверьте мне…
— Вы сказали, что это яд! — резко перебил его Дмитриевский. — Мы пили одно и то же вино. И ежели в моем бокале была отрава, то… Я хочу ее видеть. Немедля. Немедля!