На речном пароходе

Рустам Ибрагимбеков

НА РЕЧНОМ ПАРОХОДЕ

Особые опасения Салманову внушал длинный евлахец Шихмурзаев.

– Еще в Астрахани я заметил за ним это, - рассказывал он, пока Эльдаров натягивал пижаму, чистил зубы и разбирал постель, сам он тоже снял рубашку и брюки и ходил вокруг Эльдарова в длинных трусах и майке.
– В первый же день потерялся и проходил до вечера где-то один. В Саратове пошел за ним - начал крутить меня по городу, ускользнуть хотел. Вернулись на пароход, прошу сказать правду - уверяет, что не видел меня, а просто гулял... Если это так, почему отдельно от товарищей ходишь?
– Салманов прервался, чтобы залезть на верхнюю койку, а заодно дать возможность и коллеге Эльдарову высказать свое отношение

– Да-а, - сказал Эльдаров, он уже лежал на нижней полке, укрывшись двумя простынями, - ночи еще были холодными, но не настолько, чтобы укрываться одеялом.
– Странно...

– В Сызрани не успели причалить - исчез и Садыхова с собой утащил. Тот тоже скрытничает, повторяет его слова: гуляем, достопримечательности осматриваем... Знаю я эти достопримечательности... Почему тридцать человек вместе ходят, а вы все норовите отделиться?
– Салманов свесил лысую голову вниз, к Эльдарову, тот успел раскрыть слипшиеся уже веки, и Салманов продолжал, заглядывая в глаза коллеге.
– Как я сразу же догадался?! Ты понимаешь, зачем они это сделали?

– Я как-то не задумывался.

– А я сразу обратил внимание. Какой дурак будет доплачивать из своего кармана за каюту первого класса, если нет на то особых причин. Все едут третьим классом, мы, педагоги, - вторым, а они - первым. Понимаешь?

– Нет, - признался Эльдаров, знавший еще по тем временам, когда сам сдавал Салманову экзамены, что только чистосердечным признанием может облегчить свою участь.

– А зачем они отдельно от всех ходят, тоже не понимаешь?

– Нет.

– Ну, подумай...
– попросил Салманов. Эльдаров выругался про себя и изобразил на лице задумчивый вид.

– Не могу догадаться, - сказал он, выждав необходимое, по его мнению, время, - ничего не получается. Скажите вы...

– За девками бегают! Да-да... Поверь моему опыту... А ты знаешь, чем это может кончиться?
– добавил Салманов, почувствовав, что Эльдаров к последнему его заявлению отнесся недостаточно серьезно.
– У нас педагогический вуз, и любой инцидент такого рода... ты понимаешь, может поставить нас в неловкое положение. Как ты считаешь?
– Последовала продолжительная пауза.

– Да, конечно, - согласился Эльдаров, сдерживая улыбку,, ему не хотелось обижать коллегу.
– Инцидент нам ни к чему.

– Но и не только в этом дело. Ты представь себе, что может натворить этот Шихмурзаев своим змеиным языком, если будет пускать его в ход, когда заблагорассудится? Ему лишь бы поязвить и позубоскалить. Подойдет к какой-нибудь девушке, у ко--торой жених есть или брат, - тем это не понравится, сунут ему нож в живот, и все - останется лежать на месте, а мы и знать не будем. Сам погибнет, и у нас будут неприятности. Ректор мне так и сказал: вы представляете институт за пределами республики, не ударьте же лицом в грязь...

Опять последовала выжидательная пауза.

– Да, - сказал Эльдаров, пересиливая зевоту, - неприятная может получиться история. Особенно, если убьют.

– Я и говорю, что с них глаз спускать нельзя, что хочешь могут натворить...

Салманов убрал голову и продолжал говорить что-то, чего уже можно было не слушать, раз он убрал голову. Эльдаров повернулся на бок, поджал колени к животу, чтобы не упускать тепло, полежал так некоторое время, сожалея, что не укрылся одеялом, за которым уже лень было подниматься, и совсем собрался уснуть, когда опять повисла над ним голова Салманова.

– Ты простудишься так, укройся одеялом.

– Спасибо, мне не холодно, - поблагодарил Эльдаров.

Уже окончательно засыпая, он почувствовал, как на продрогшую спину его легла теплая тяжесть одеяла, тепло потекло по всему телу и заставило приоткрыть глаза; открыв их, он увидел белые трусы взбиравшегося на свою полку Салманова.

– Спасибо, - пробормотал еле слышно Эльдаров, растроганный

Утром, когда они брились, Эльдаров, чтобы успокоить Салманова, высказал некоторые свои соображения по поводу вчерашних его тревог, он сказал, что хотя в том, что Шихмурзаев и Садыхов доплатили из своего кармана за каюту первого класса и можно усмотреть дурные намерения, но можно ведь и по-другому как-то истолковать этот их поступок, ну, например тем, что они любят путешествовать с комфортом, а денег у них больше, чем у остальных сокурсников, тем более, что они, Салманов и Эльдаров, опасаясь недовольства корабельного начальства, настоятельно не советовали студентам обедать в ресторане первого класса, а Шихмурзаев, как это всем известно, любит вкусно поесть.

Салманов же, успевший к этому времени и побриться, и выгладить брюки, уловив вдруг в словах Эльдарова о ресторане первого класса упрек себе, обиделся, но тут же, по доброте своей, отошел, и завтракать они, как и во все предыдущие дни плавания, пошли вместе.

Матросы драили палубу, и запах свежевымытых досок, а может быть, и не он, а медленное, ускользавшее до этого от внимания Эльдарова движение берегов, или же песня "В Рио-де-Жанейро еду на карнавал...", или же маленькая фигурка прыгающего через водяные струи Салманова, а может быть, все вместе вдруг сжало сердце Эльдарова и сделало его грустным, а все, что происходило вокруг, до боли знакомым. Много лет назад все было так же: и эти медленные берега, и песня, и прыгающий через шланги маленький человечек, его отец. И хотя Эльдаров с самого начала знал, что едет на пароходе, на котором по тем же самым местам возил его когда-то отец, только сейчас он почувствовал это, так же как и то, что уже несколько лет не видел отца. "Бедный отец, - думал Эльдаров, когда шел за Салма-новым в ресторан, - дорогой мой отец, что ты делаешь сейчас? Ладишь ли с мамой или все так же вы начинаете и кончаете день в обиде друг на друга, любите ли вы меня еще или с годами вся ваша любовь ушла на нелюбовь друг к другу?" Потом Эльдаров почему-то вспомнил дворового соседа Имануллу, который, когда кончилась война, привез из Берлина мешок семечек, и весь двор грыз их несколько месяцев. И вспомнил бы, наверное, еще много грустного и смешного из жизни в родительском доме, и на глазах его появились бы даже слезы, после которых он непременно написал бы родителям большое ласковое письмо обо всем этом, такое, что простилось бы ему молчание последних трех лет, и другие обиды, которые причинял он им по неразумию своему, но Салманов уже привел его в ресторан, где ни плакать нельзя было, ни письма писать, а только можно было дать себе твердое слово сегодня же, сейчас же после завтрака, не откладывая больше, посвятить время письму родителям.

Они сели в углу, между пальмой и небольшой эстрадой, на которой вместо пюпитров были сложены ящики из-под чешского пива. Тут и там, по всему залу, сидели их студенты - факт, обычно вызывающий недовольство Салманова, но сегодня и он был занят какими-то своими мыслями и отнесся к этому неожиданно легко. Даже Шихмурзаеву, через весь зал заигрывавшему с официанткой, не удалось обратить на себя его внимание.

– Мальчики, что это вы сегодня грустные такие?
– спросила официантка, когда наконец заметила их.

– Октайчик, что с тобой, я не узнаю тебя? Неужели так проголодались? Нате вам меню.

Она упорхнула, и Октай Эльдаров, не избежавший участи большей части человечества, которая ищет и высоко ценит внимание официантов, буфетчиков и швейцаров, все то долгое время, что ее не было, приятно удивлялся тому, что она знает его имя и растрогался из-за этого настолько, что, когда она оставила все же Шихмурзаева и подошла к ним еще раз, он вместо того, чтобы выразить свое неудовольствие по поводу такого долгого ее отсутствия, наборот, назвал ее Олечкой и игриво обратил внимание на ее шумный успех у посетителей ресторана.