Чтение онлайн

— Резить?..

Отец Пётр замахал руками:

— Чего там… Режь, режь!..

Непривычно и жутко было смотреть, как тянулась в одну линию с шеей голова лошади. Край полыньи ломался. Кобыла наконец зацепилась задней ногой, вывалилась боком на лёд, тяжело и часто задышала.

Отец Пётр побежал к финну и вместе с ним на вожжах волоком оттащил лошадь подальше от проруби.

— Вот… нисево!.. — сказал чухонец.

Только теперь, когда прорубь разинула пустой чёрный рот, опасность стала понятной и близкой. Стало страшно ступать по хрустящему

насту. Ноги тревожно щупали…

— Возня теперь!.. — священник осторожно двинулся к лошади.

В стороне, где маячили сани чухонца, словно рубнули топором по бревну.

Тотчас такой же рубящий звук вспыхнул дальше, разбежался в разные стороны. Кто-то огромный хлебнул в проруби, и у самых ног прошёл чуть ощутимый толчок.

Не поняли сразу…

Потом финн коротко крякнул, затрусил вперевалку к своим саням, с треском ломая наст тяжёлыми сапогами. Не добежал, растерянно заметался, словно ища по снегу. Льдину отрезало длинным ломтем, и между ней и санями чухонца чернела вода. Выгнула блестящую спину небольшая волна, и сразу лёд отодвинулся дальше. Не качало, движения не было, только медленно, верно вырастало чёрное пространство.

Молча, не перекинувшись взглядом, бросились к саням — отвязывать оглобли. Между льдинами выросло целое озеро, ветер уже морщил его весёлою рябью.

— Верёвку! — сдавленным голосом крикнул отец Пётр фельдшеру. — Каторжник! Верёвку!.. Под сиденьем!..

Сразу ободрились — петля зацепилась за передок, выправила верёвку струной.

— Тащит! — плаксиво пожаловался фельдшер.

Ухватились втроём, и… было видно, как сани поднялись на одном полозе, наваливши оглоблю на лошадь, сковырнулись набок, вывалив какую-то жестянку. Петля с передка соскользнула.

— Кинем опять! — ободрял отец Пётр. — Ничего, Бог милостив!

Мохнатая лошадёнка раздумчиво покивала лбом, переступила с ноги на ногу и лениво, нехотя выворотив полозья из колеи, поволокла сани к берегу.

Она долго топталась на месте, обнюхивая трещину у самого берега, зацепила сани за камень и так, на боку, потащила их в гору. Балуясь, потянула мордою к ветке там, где начинался сосняк. Высоко поднялся на ухабе жёлтый задок саней и исчез за гребнем…

Горизонт придавили сумерки.

Волны, выгнув плоские спины, тяжело вылезали из моря и тихо тонули, без всплеска.

Тусклым мазком висел месяц, и под ним, по стальной спине моря, ползли жёлтые блики.

Берег остался далеко на севере — в той стороне кто-то чуть черкнул по горизонту углем.

Поднимался вечерний бриз. С берега набегали шквалы, сдирали с воды маслянистую кожу, посыпали волны серой пылью.

Среди неба и моря звучали голоса.

К узкому ледяному ломтю с неба тянулась жуткая муть, из глубины вырастали волны, слизывали пушистую снежную корку, пробовали и не решались добраться до людей.

Незаметно сполз с неба вечер.

Днём плохо верилось в опасность — вёрст на

двадцать пять берег людный. Кто-нибудь из попутчиков встретил лошадь с пустыми санями, видел полынью и следы, догадался о том, что случилось. Дали, наверное, знать в Устье. Там, на лоцманской станции, пароход и катера… Выйдут на розыск.

Ветер днём тянул будто бы с юга — оттуда большой волны не разведёт. Волны лениво горбили спины, уходя к берегу. Казалось, и льдину сносило туда же… И странно было видеть, как с каждым размахом тускнела, становилась тоньше узкая полоска на горизонте.

Отец Пётр загородился от ветра санями, закутался в шубу, ноги обернул полостью.

Фельдшер бегал по льдине в своём рыжем облупленном пальто, шлёпал руками, хлопал калошами.

— Вы, батюшка, напрасно сидите! — предостерегал он священника. — Первая помощь в несчастных случаях — не поддаваться сонливости. В отношении мороза… Вы сидите, а кровь у вас, между прочим, мёрзнет.

— Ты свои рецепты про себя держи… Доктор несчастный! — сказал священник. — Обтреплешь подмётки, к ночи мороз окрепнет, а тебе и ногой не пошевелить.

— К ночи? К ночи, Бог даст, мы дома…

— То-то, Бог даст!.. Пароход у нас нынче с опозданием… Хорошо, если хватились да в Устье телефонировали… А ежели нет?

Священник покрутил головой:

— До чего мне кобылы жалко! То есть так жаль, смотреть не могу… Ишь мается.

Лёд оторвался от берега в нескольких местах, обломки разошлись и белели среди волн, словно море скалило зубы.

Припав на колени на одном из обломков, по-кошачьи выгнувши спину, лошадь то исчезала за гребнем, то — вся на виду напряжённо тянулась к людям взъерошенной шеей и, раздувая ноздри, испуганно пятилась от набегавшей волны, обрываясь копытами в воду.

— Э-эх!.. — вздохнул отец Пётр. — Не денег жаль… Тоже ведь тварь… И пристрелить нечем… Четыреста целковых!..

Разделявшее льдины пространство жило тревожной жизнью. На откосе каждой волны сотнями бликов дрожали морщины шквалистой ряби. Пузыри вставали из глубины, лопались и тихонько шипели. Снизу тянулись щепки и обломки сухого тростника, смытого с берега приливом.

Под зыбкой, меняющейся грудью холодной воды пряталась холодная жуть.

Восток уже плотно задёрнула синяя бархатная мгла, и месяц казался теперь тусклым окошком.

До льдины добежал шквал. Поднял на неё снежную пыль, подхватил соломинку, упавшую из саней, закрутил вместе с пылью и потащил в море.

Было похоже на то, как в степи крутит метель позёмку, и жутко стало, когда снег, сорвавшись, таял в воде и солома легла на волну, закачалась на ней, набухла, ушла концом в воду и стала торчком, словно кто-то тянул её книзу.

И сразу стала чувствоваться под ногами глубина.

У фельдшера голова закружилась. Шарил невольно руками, ища точки опоры. И в первый раз, с тех пор как унесло льдину, ощутил холод. Ощутил ветер на лице, и чувствовалось, как жёсткие холодные руки схватили колени.