На исходе лета
Шрифт:
Один другому даже сказал как-то:
— А что, старина, если они придут, сразимся с ними. Заберем с собой нескольких ублюдков!
На что другой ответил:
— Я тоже так думаю, но смотри, как бы твои слова не дошли до Триффана!
Их предупреждения, однако, не нарушали все возрастающего благодушия, которое воцарилось в Данктоне после ухода Бичена. Кроты беседовали между собой, вера в Камень возрастала, все были в полном умиротворении — насколько это могут позволить ноябрьские холода. Община, говорил Триффан, заботится о своей смерти
Итак, в системе царило благодушие; поговаривали, что лучшее тому подтверждение — вид ворчуна Доддера, бывшего яростного сторонника Слова, который время от времени приходил с Мэддером и Флинтом к Камню и прохлаждался на поляне, пока его друзья возносили молитвы. Потом, очень медленно, помогая друг Другу, они прокладывали путь через лес обратно к Ист-сайду, и там возобновлялось шумное, но дружелюбное ворчание.
После объявления Закона Триффан не вернулся в Болотный Край, а остался с Фиверфью в южных норах, где они вырастили Бичена.
Так спокойно было в системе, так стары оставшиеся в ней кроты, многие из которых отсчитывали дни до Самой Долгой Ночи, с трогательной надеждой говоря, что, если Камень позволит им дожить, они увидят встречу весны с зимой. Однако старость одолевала их; молодой крот Бичен, их гордость и радость, ушел и был в безопасности, и теперь слабеющие, запавшие глаза могли лишь всматриваться в декабрьское небо и гадать, где он и как, да молить Камень дать ему силы.
Декабрь тянулся медленно, до Самой Долгой Ночи оставалась целая жизнь. Некоторые и вправду умерли, не дождавшись ее, с удивлением на сморщенных рыльцах. Совершенно неожиданно умер Боридж, а Хизер, страшно исхудавшая, баюкала его и разговаривала с ним до самого конца, как с кротенком, которых у нее так никогда и не было.
Ослабла Тизл, Фиверфью поспешила к ней. И старая добрая кротиха стала поправляться, говоря, что дождется Самой Долгой Ночи, пусть даже это будет последним, что она увидит в жизни.
Дождь, мгла, холод, ясные дни, голые деревья… Сам лес, казалось, постарел.
Во второй трети декабря, когда Самая Долгая Ночь наконец приблизилась, Скинт своей неуверенной походкой пришел с юго-восточных склонов предупредить Триффана, что грайки сосредоточивают все большие силы и, похоже, что-то замышляют, и Триффан опять пошел к Камню и устроил там бдение.
Пришедшие туда слышали его слова, что, если кроты Слова придут в Данктон, их нужно встретить со всей любезностью, «даже в смерти». Так он говорил, и те, кто еще не совсем состарился, шептались, что возраст наконец сказался и на нем. Но никто не смел сказать ему это прямо или взглянуть в его несчастные глаза и высказать истинные чувства. Даже теперь он держался властно, и, хотя голова его тряслась и порой Фиверфью приходилось класть на его лапы свою, чтобы остановить их непроизвольную дрожь, облик его сохранял величие. И в присутствии Триффана каждый чувствовал, что способен на многое.
Когда наконец настал день перед Самой Долгой Ночью, в Данктоне не было ни одного крота, кто,
Дожившие с того кажущегося теперь далеким дня, когда они прощались с Биченом, по-прежнему помогая друг другу, еле передвигая лапы, старые, больные, ослепшие кроты один за другим отправились к Камню.
Большинство были последователями Камня, но даже из кротов Слова, таких как Додцер, лишь немногие не пришли. Считанных кротов можно было назвать нестарыми. Хей, например, да и Фиверфью были моложе многих, моложе всех был Бэйли, — и они старательно помогали остальным. До сумерек все, кроме Скинта и Смитхиллза, собрались на поляне и молчали, радуясь, что они вместе.
— Мои друзья Скинт и Смитхиллз скоро будут, — просто сказал Триффан. — Маррам и Бэйли пошли искать их, и, когда они придут, начнем. А пока давайте помолчим наедине с собой и вознесем благодарность за все хорошее, что жизнь дала нам.
И данктонские кроты дребезжащими голосами начали свою смиренную молитву.
?
Уже второй раз по прибытии в данктонский подземный переход, всего за несколько дней до Самой Долгой Ночи, элдрен Уорт с приближенными отправилась на юго-восточные склоны и осмотрела возвышающийся над Лугами таинственный лес.
Она довольно часто смотрела на него из Кумнора, но с этой стороны он выглядел более грозным, а его склоны совсем неприступными. Неудивительно, что в дни Рекина гвардейцы с таким трудом овладели ими.
Но нынче она не беспокоилась, зная, что там живут лишь отверженные старики. Ее гвардейцы захватили одного данктонского затворника и, прежде чем убить, получили от него достаточно информации, подтверждающей, что со стороны местных кротов не будет серьезного сопротивления, поскольку они очень малочисленны и очень стары.
И все же элдрен Уорт предпочла бы начать вторжение до Самой Долгой Ночи — просто для полной уверенности, что не будет никаких хлопот и неприятностей, когда будущий Господин Слова «Люцерн прибудет на великий обряд посвящения, который задуман как осквернение Камня и о котором скоро узнают все камнепоклонники.
Но Люцерн предельно ясно выразил свое желание: до его прибытия в саму систему не входить. Возможно, улыбнулась про себя Уорт, так будет не хуже. У захваченного крота она и ее гвардейцы выпытали, что крот по имени Триффан, тот самый, что некогда был в Верне, еще жив и находится в Данктоне. С какой радостью услышала эту новость Уорт, но насколько больше обрадуется Господин.
Более того, данктонский крот сказал, что Самая Долгая Ночь — это такая ночь, когда все кроты, даже хромые и больные, приложат все силы, чтобы собраться в одном месте.