На фига попу гармонь...
Шрифт:
– Через полтора часа отходит наш катафалк, – в раздумье сели они на бордюр, положив перед собой спутниковую тарелку.
Жалостно оглядев их, проходившая мимо старушка бросила на дно антенны несколько металлических рублей. Ничего не понимая, агенты поглядели ей вслед. Затем другая женщина, порывшись в кошельке, тоже кинула в крышку несколько монет. Через полчаса дно тарелки было усеяно мелочью. А какой-то мордастый парень, остановив рядом с ними «мерседес», протянул им приличную пачку десяток.
– Помяните моего кореша, мужики, – смахнув слезу, умчался
– Все-таки русские – странный народ! – стоя в «пирожковой», которую клиенты называли «рыгаловкой», и уплетая беляши с чаем, рассуждали агенты. – То все отнимут, то вдруг деньгами поделятся…
Ровно в пять часов чумазый водила помчал их в Шалопутовку. Вылезая через час из пыльного автобуса, агенты увидели, как из маленькой облезлой машины двое мужиков вытаскивали третьего, который, даже вытолкнутый в свободное пространство, так и не сумел распрямиться, оставшись стоять на четвереньках.
Они не знали, что целых три часа испытуемый мучился в «запорожце», пока водитель, чтоб хапнуть пожирнее бабок, два раза провез его через Гадюкино и три раза через Чекушкинск, доставив, наконец, полумертвого, в Шалопутовку.
Снизу вверх, стоя на четырех мослах, глядел полуметровый Джонни на автобус «Тарасов – Шалопутовка» и мрачно скрежетал зубами, а по щеке его катилась скупая мужская слеза.
– Што шлучилощь, шинок? – подковыляла к нему тоже скрюченная в дугу, примерно его нового роста бабулька с батожком, с рюкзачком на горбу и в цветастом платочке.
– Тоурист! – указал пальцем на друга Джинн.
– Ту-у-ришт! Ш горы видать рашшибщи? – пожалела скомканного быка старушка. – Далёко в поход оне таперя не ходок! – сделала бабка правильный вывод. – А вот моя ижба нашупротив штоит… Милошти прошу оттохнуть, – поклонилась она гостям.
Агенты, дабы не терять драгоценное время, взяв на базе страховочный пояс и когти для лазанья по столбам, которые случайно нашли под столом, направились подключать спутниковую тарелку.
Пора было выходить на связь.
– Давай, Билл, надевай когти и лезь на столб, все равно в передатчике ничего не волокешь, – поделил обязанности Джек.
Тяжело вздохнув и перекрестившись, Билл полез на свою голгофу, таща в зубах провод. Его приятель в это время, определив по компасу части света, устанавливал тарелку штырем в сторону Америки.
Агенты потом долго ничего не помнили, но проезжавший на скрипучем велосипеде из Гадюкино дядька Кузьма рассказывал вечером односельчанам, что с интересом наблюдал, как двух электриков, видать, из Чекушкинска – не нашенских, охрененно екнуло током.
– Стали черные, как головешки, – делился впечатлениями под бутылочку огненного продукта от баб Тони деревенский гармонист. – Один со столба навернулся, а другого аж затрясло всего… как уголек стал, дрожит весь, за крышку от бака держится и во-о-пи-и-т… даже русский язык забыл… Зачем они ее к липездричеству подсоединяли, до сих пор не пойму… Можа, опыты какие ставили?..
Никто, конечно, не допетрил, что это электромонтер.
* * *
Да-а-а! – чесал в затылке Евсей. – Мишка сегодня не ходок… Вряд ли сумеет телку покрыть… А ведь Нинка Кошмарова команду дала… и червонец, – погладил себя по карману. – Ну уж как-нибудь уговорю бугая…»
У быка не маячило, и даже наоборот…
Зато проняло козла! Нанюхавшись от шефа самогонных испарений, он предпринял отчаянную попытку забраться на телку, но только ушиб себе хребет, низвергнувшись с нее наземь. Да впридачу получил ощутимый пинок от пастуха. Хотя Евсей и отогнал распутника, чтоб не вывелась порода под названием «Шалопутовские кошмары», но ставил его Мишке в пример.
Две колхозные коровы, которых Евсей звал Зита и Гита, жутко ревновали своего суженого и бурно радовались его неудачам и промахам.
– Пусть из Чекушкинска осеменителя выписывает, – мотая хвостами, чесали они языки, – а то к нашему мужику пристает, шалава, – костерили председателеву телку. – А Яшка-то – во козел! Кобель рогатый…
К их радости, у Мишки так ничего и не получилось.
Раздосадованный Евсей погнал стадо в деревню, горланя во всю глотку и подстукивая себе на барабане:
– С фермы вышел бригадир и поведал на-а ве-е-сь ми-и-р: «Нету-у больше-е молока-а – член сломалси-и у быка-а!»
Э-э-э-х! Ми-и-ша-а…
Мишаня весь этот знойный день обучал найденного дятла азбуке Морзе.
– Молодец, птичка, – хвалил одноглазого стукача, отбивая медленные и частые удары пальцем по столу.
Дятел дублировал их на струганой доске.
За уроком наблюдали невидимые Мишане жители другого измерения, поселившиеся в его лесной сторожке.
Перво-наперво, домовой Ерофей, столетний пузатенький дедок в ситцевой рубахе, трико и тапках. Прежний его дом со старыми хозяевами сгорел, вот он и поселился у Мишани, не имевшего на то время собственного домового. А без домового, как известно, что за жизнь?..
Так как Ерохе было скучно, то где-то в лесу он нашел бабу Кумоху, славную тем, что десятого марта, на день Тарасия, мучила засонь лихорадкой. Каждому известно, что на Тарасия нельзя спать днем, и совсем кранты – всхрапнуть под закат солнца. Но, к сожалению, десятое марта – один раз в году…
Эту тему, попивая чаек, и обсуждали домовой с Кумохой.
– Эх, Кумука Мумуковна, не скоро ты дождесси дня святого Тарасия…
– Сколько тебе говорить, Ероха, не Кумука Мумуковна, а Кумоха Мумоховна. Кажись, и молодой ишшо, склероза не должно быть. Бери с дятлика пример. Вишь, как птичка все на лету схватывает… Даром что дятел, а памятливый, – ворчала она, наслаждаясь чаем с сушками. – А то припер Мишаня эту башку намедни, – макала она сушку в чай, – до сих пор тошно вспоминать… Ну-у, уснет он на Тарасия… – мстительно пригрозила егерю.