Мышь!
Шрифт:
У заднего входа ларька, кутаясь в шубку из искусственного меха, с сигаретой в зубах стояла продавщица с всё таким же недовольным, вечно помятым лицом и смотрела в никуда. Лера неловко свернула с тропинки и подошла к ней, топчась на месте, делая вид, что разглядывает рекламу с жвачками, дожидаясь, пока мужчина пройдёт подальше.
— Сигарету не дам, не проси, — холодно буркнула продавщица, даже не взглянув на неё.
— А с этим что? — зачем-то спросила Лерка, кивнув в сторону удаляющейся спины, словно ища себе оправдания для стояния на морозе.
—
На душе у Леры немного отлегло. Значит, не она его покалечила. Воистину, бабки во дворе и продавщицы знали всё и вся.
— Нормальный мужик, вроде, не пьёт. Чё-то ходит, шевелится, подрабатывает, наверное, где. Сторожем, что ли... Говорят, в органы вернётся, как здоровье поправит, да до пенсии дослужит. Я слышала, у них пенсии хорошие, ветеранские.
— Понятно…
— А ты откуда такая? — вдруг спросила продавщица, уперев глаза в неё. — Тут живёшь, что ли? Не видала тебя раньше. Или видала?... Хм. Лицо знакомое, а не припомню.
— Я — Лера. Переехали мы с деревни сюда с мамой, вот только-только.
— А-а-а, — протянула продавщица с каким-то мрачным удовлетворением. — Так вы в хату того алкаша, который повесился, въехали? Ну, ясно, ясно. Я Нина Сергеевна, тоже тут недалеко живу, в соседнем подъезде. В долг не даю, предупреждаю сразу. Достали вы меня уже.
— Алкаш повесился?.. — пробормотала Лера. Слова вылетели сами собой, хрипло, как будто из неё выпустили воздух.
— Ну да. В этом году. Месяца три назад, что ли. Пил по-чёрному, жену выгнал, а потом словил белочку, да и в петлю прыгнул. Не знаю, чего там в голове у таких людей бывает. На трубе в ванной нашли. Говорят, жуткое было зрелище, слесаря потом водкой отпаивали. Этаж-то у вас третий, не выбросишься нормально, вот и придумывают чёрти что…
— В нашей квартире, получается… — голос Леры стал совсем тихим. — А Инесса Викторовна нам ничего не сказала.
— Да чё тут скажешь? У мужиков бывает. У меня дед тоже пил-пил, потом пошёл в сарай, да повесился. Бабка поплакала, поплакала, сказала: «Слава Богу, околел», да сняла кольцо. Нового нашла, а и забыла.
Раздался стук о металлические решётки ларька и деловитый кашель. Какой-то мужик в телогрейке потребовал пачку «Беломора», сдабривая просьбу нездоровым кашлём. Продавщица выбросила бычок в снег, задернула шубку поплотнее и пошла работать, бросив на Леру напоследок взгляд, полный не то жалости, не то любопытства.
***
Ванная.
Повесился.
Мертвец.
Она тщетно пыталась остановить картины, которые рисовало её воображение.
Вот он идёт в ванную, накидывает на трубу то ли верёвку, то ли ремень, смотрится в это самое зеркало, вешается, и так и качается там.
Жуткий, наверное, был, как нашли, распухший весь и гнилой.
И
А это же вообще беда. Бабка сколько раз ей говорила, что нельзя смотреться, что это «к покойнику», «к большой беде», что оттуда «нечисть полезть может». Разбитое зеркало даже выкидывать нельзя, его надо в реке утопить или закопать поглубже и подальше от дома.
Может, этот повешенный, так в зеркале и остался, или в доме у них, и это его она тогда почувствовала у зеркала и ночью.
А ведь ей туда ходить нужно будет, и зеркала другого в квартире нету.
В висках застучало, задрожали руки, застучали зубы.
И только поднявшись по лестнице, и продышавшись у квартиры, она немного смогла отогнать от себя это всё и собраться.
Перекрестилась три раза.
Отперла дверь, и вдруг застыла в проходе… в доме стало, наоборот, как-то уютнее. Пахло едой — жареным луком, тестом и картошкой, — звучал телевизор, из кухни доносилось шипение сковороды и мамино негромкое то ли пение, то ли бормотание. Лера замерла в прихожей, прислушиваясь.
Мама была трезвой, веселой и энергичной. Она успела многое: переставить часть мебели, вынести мусор, ещё на раз оттереть многострадальный линолеум, и теперь занималась уборкой на кухне и готовкой.
— Эдик принёс продуктов, а то в доме шаром покати было, — пояснила мама, вытирая руки полотенцем и улыбаясь. — Пять минут, и картошка готова будет, умывайся и за стол. А вечером пирожков понаделаю.
Лера ей улыбнулась в ответ и пошла переодеваться. Такой мама ей нравилась. Сразу как-то отлегло от сердца.
Руки она помыла на кухне. Села за стол. Пододвинула чистую блестящую тарелку, зарылась в неё вилкой. От еды стало ещё лучше. Картошка, рассыпчатая, горячая, с хрустящей корочкой, ужарившийся лучок, свежий хлеб. Лера ела и чувствовала, как тепло разливается по телу, и как больше совсем не хочется думать о плохом.
— Мам? — робко спросила она, ковыряя вилкой остатки картошки и стараясь есть медленно, как учили.
— М?
— Я тут слыхала от продавщицы... Что тут мужик повесился… В квартире этой.
— Чиво-о? — мама замерла с вилкой у рта. — Какая продавщица? Меньше уши разевай и с алкашнёй местной общайся. Бабы они такие, от зависти знаешь чего наговорить могут. Лишь бы человеку настроение испортить. Если бы чего такого было, Иннушка бы нас предупредила. Она, конечно, та ещё... дама, но не враг же себе и нам.
— Тут странновато, — пожала плечами Лера, глядя в тарелку. — Хотя сегодня получше. И зеркало это разбитое…
— Планировка, может, и странная, и дом старый, и тесным кажется после нашего деревенского домика, но, Лерк, ты ещё не поняла, как нам повезло. Это хоромы, настоящие. Крыша над головой есть, вода горячая круглый год под рукой, жопа в туалете не мерзнёт. У тебя комната, у меня комната, и кухня такая, что ещё кто ночевать сможет. Живи да радуйся. Ну ремонтик придётся сделать, но это фигня, за неделю управимся.