Мятеж
Шрифт:
Мы в пучине разгневанной стихии... Вот, подхватит сейчас и помчит нас, как легкие щепки на гребнях бушующих волн.
– Товарищи! Нам командующий фронтом приказал идти сюда и говорить с вами. Ваши и наши представители вчера на заседании договорились по всем вопросам, которые волновали крепость. Эти решения мы сообщили центру и имеем оттуда ответ. О результатах вчерашнего совещания и об ответе центра и будет теперь наша речь. Не станем выхватывать отдельные мелочи и спорить по ним. Я прошу сделать так: один за другим, последовательно, я переберу все вопросы вчерашнего заседания,
И я рассказал им, в чем дело. За первым вопросом - второй, за вторым - третий...
Сначала, первые минуты, особенно трудно, галдели, не слушали, перебегали с места на место, вызывающе бряцали оружием, смеялись громко промеж себя, харкали, крякали, вскрикивали резко, всвистывали, ухали дико, презрительно, не слушая речь...
Но мчался, врезался в толпу поток таких волнующих заманчиво-притягательных слов:
– Продразверстка... Особотдел... Расстрелы... Переброска...
Просвистеть эти слова не было никому охоты - наоборот, захотелось всем слышать и знать, во все вступиться.
"Надо слухнуть, чего там брехает", - видимо, каждый решил про себя.
И всего через пять или шесть минут такая восстановилась тишина, будто тут и не тысячи стояли, а кучка в десять человек, и будто это вовсе не мятежная, гневная толпа, а внимательные, близкие, приятели... И уже легко было говорить, крепко бодрило это чуткое внимание притихшей толпы...
– Кто сказал, что вы против Советской власти? Как можете против Советской власти идти вы, красные бойцы, чьими трупами усеяны и чьею политы кровью Копальско-Лепсинские горы и равнины?! Это подлая ложь, что вы враги Советской власти. Вы ее истинные друзья, потому что создана она на костях ваших братьев, красных героев, жизнь отдавших за нее!
Это, разумеется, было верно. Два года изнурительной борьбы тому были порукой. Но это же теперь, во дни мятежа, наполовину оказалось и неверно. Надо было отбросить, забыть пока вторую половину вопроса и говорить только о первой, говорить только о заслугах бойцов-семиреков, надо было взволновать одних, осрамить других, заставить раздуматься третьих над тем, что они теперь вольно или невольно делают.
Тихо, недвижимо, в глубоком молчании застыла толпа, жадно ловила слова, пронимавшие ее до сердца.
Я говорил уже второй час...
Вдруг на телегу вскочил Вуйчич:
– Товарищи... Срочно прекратить митинг... Роют окопы... Показались киргизские роты, вооруженные пулеметами... И еще идут на крепость броневики!!!
Ахнула толпа. Вмиг, как сон, разлетелось молчание, и зазвенела она, загудела, заухала тысячами криков, приказаний, команд...
За секунды перед тем спокойно стоявшая, она вдруг забесилась, как сумасшедшая, заметалась в разные стороны...
– Пройдемте в боесовет, - сказал Чеусов.
Мы переглянулись с Мамелюком и, ничего не поняв, пошли сквозь мечущуюся в панике массу красноармейцев...
Только вошли в помещение, как за нами вошел и Вуйчич.
– Ошибка оказалась, - заявил он, не
– Тревога-то ложная вышла... Никого нет... Только зря напужали...
И криво, нехорошо ухмыльнулся.
Тут мы сразу поняли все.
Вожаки-мятежники сами устроили эту ложную тревогу. Им надо было сорвать митинг. Они полагали, что в самом начале сорвет его сама толпа, которую перед тем они ловко нашпиговали. Но толпа не сорвала - наоборот, она слушала сосредоточенно, внимательно, серьезно.
И была опасность, что мы, представители военного совета, заговорим, "околдуем" эту толпу, овладеем сначала ее вниманием, а потом, может быть, и расположеньем, сочувствием...
Может быть, в т а к о м состоянии мы сумеем навязать ей, внимающей чутко толпе, свои мысли, свою волю...
– Э, да тут грозная опасность, не зевай!
И главари порешили расшибить то впечатление, которое мы уже успели произвести, они ловко оборвали митинг. Вспугнутая крепость похваталась за оружие, кинулась к пулеметам, приготовилась встретить неведомого врага.
А когда оказалось, что тревога ложная, до того ли тут было, чтобы снова созывать митинг и снова беседовать? Кому была охота... Так и сорвали. А мы сидим в боесовете и скучно, тошнотворно обсуждаем какие-то вовсе второстепенные вопросы. Мы недоумеваем: зачем теперь и кому мы сами тут нужны?
Скоро и это все объяснилось. За столом и вокруг стола народу сидело, стояло - множество. Заседанье боесовета было летучее, наспех сколоченное проще сказать, подстроенное. Особенно суетливо и нервно вел себя Вуйчич: он то и дело выскакивал и куда-то убегал. Потом минут через пятнадцать пришел вместе с Тегнерядновым, и оба быстро протиснулись прямо к нам.
– А знаете, - обратился Вуйчич, - знаете про то, что красноармейцы требуют разнести все советские учреждения? Они... они приказали нам вас арестовать... От имени всех красноармейцев... да... арестовать...
Было совершенно очевидно, что "все красноармейцы" вовсе тут ни при чем - нас арестовывала кучка негодяев. Но что ж поделать?
Я обратился к Чеусову:
– Это что ж, товарищ Чеусов, значит, и боесовет согласен на наш арест? Это с вашего разрешенья?
– Нет...
Он смутился, явно растерялся:
– Мы ничего не знали... Это... это ничего неизвестно...
– Так вы спросите их, - указали мы Чеусову на Вуйчича и других.
Но Тегнеряднов крикнул:
– Ладно, довольно болтать, иди без разговоров!
И, зайдя сзади, нас кулаками и прикладами стали выталкивать в дверь. Чеусов и другие - ни слова. Вся эта комедия разыграна была с ведома боесовета, и скрыть этого он не сумел.
Вышли... Шли двором. Недоуменно смотрели на нас встречавшиеся красноармейцы - видно было, что об аресте нашем большинство ничего не знает. Но не станешь же к ним теперь обращаться за помощью. Пришли в казематку, протолкнули нас всех в узкую полумрачную каморку. Там сидели уже ранее арестованных человек пятнадцать, все больше политические работники дивизии и партшкольцы. В уголку, в самом конце каморки, встретились пять дружков: Бочаров, Кравчук, Пацынко, Мамелюк и я.