Чтение онлайн

Дом — это две комнаты. Посередине первой — большой обеденный стол и дощатая лавка вдоль стены. Почти все остальное место занимала печь.

На лавке, сложив руки на коленях и подобравшись, сидела мама. Заметив Лешку, она бодро улыбнулась, но улыбка получилась безжизненной, потому что глаза оставались глубокими и серьезными. Настроение матери передалось Лешке, и у него вдруг тревожно заныло сердце.

— Леша, сынок, подойди…

Лешка, потупившись, приблизился.

— Ты уж там слушайся учителей… — мама придвинула Лешку к себе и положила ему руку на голову.

—

Да что ты, мам… — Лешка, стараясь сохранить серьезное выражение на лице, наклонил голову.

Рука матери безвольно соскользнула с его макушки и упала на колени.

— Знаю я тебя… — у мамы задрожали губы. — Не хулигань. Скажут — сделай. А я к тебе приезжать буду. Хорошо? — Мама улыбнулась.

— Ну, мам, чего ты плачешь? — Лешка нахмурился. Он понимал, что сейчас нужно и говорить, и делать что-то совсем другое. Но, наверно, от смущения ему нестерпимо захотелось вдруг усмехнуться, и чем больше он думал, что делать этого никак нельзя, тем сильнее растягивались в улыбке уголки рта…

— Дурачочек ты мой… — мама взяла Лешкину руку. — Я вот умру, останешься ты один… — Слезы опять потекли у нее по лицу.

— Мам, не умрешь, — уверенно сказал Лешка. За окном нетерпеливо просигналил шофер Семеныч.

— Мария, — кашлянул от дверей дед Степан, — пора. — И подхватил чемоданчик с Лешкиным нехитрым скарбом.

— Да-да, — мама руками, словно запоминая, провела по Лешкиному лицу, груди, плечам и легонько подтолкнула к двери.

— Мам, ты не плачь. Я ж приезжать буду на каникулы, — сказал Лешка и почувствовал, как гулко и фальшиво прозвучал его голос. Комок подкатил к горлу: — Мам, ты не плачь…

— Я не плачу… — мама улыбнулась, а слезы все равно катились, и Лешке показалось странным, что можно плакать и улыбаться одновременно.

Он отошел к двери и, оглянувшись, окинул взглядом комнату. Все здесь было по-прежнему: старенькая радиола, печка, ухваты в углу, матерчатый абажур под потолком. Только чего-то уже недоставало, что-то изменилось. И те вещи и предметы, что еще вчера казались значительными, нужными и интересными, как-то поблекли вдруг, выцвели… Или это просто оттого, что Лешка уезжает. Они стали чужими для него…

— Помоги тебе Господь… — сказала мама и перекрестила закрывшуюся за Лешкой дверь.

Всю дорогу от хутора до города Лешка изучал обочины, сидя на коленях у деда. Молоковоз бойко бежал по проселку. Шофер Семеныч вел машину азартно. Изредка косясь в его сторону, Лешка стал думать о том времени, когда он вырастет и будет так же ловко вертеть большую черную баранку. Чем больше он думал об этом и чем дальше они отъезжали от хутора, тем меньше становился комок в груди, и только тогда, когда перед глазами вставала мама, что-то судорожной петлей сжимало горло. Но вот машина вырвалась на асфальт, и за окнами побежали домики пригорода. Начинался город. Лешка прижался носом к стеклу. Ему все было интересно: и спешащая толпа — как много людей! — и лавина машин всевозможных марок, запрудивших улицу. И мороженщица на углу под разноцветным зонтиком. И желтая бочка, около которой выстроилась очередь.

Обогнув стороной центр

города, молоковоз остановился у невысоких металлических ворот. За ними виднелись широкий двор, клумбы и два трехэтажных кирпичных здания. Кряхтя и охая, дед выбрался вслед за Лешкой из кабины.

— Приехали, кажись, — дед подхватил чемодан.

Шофер Семеныч тут же откинул крышку капота и, перед тем как привычно нырнуть внутрь, бросил:

— Ты, Степан Кондратьевич, там не задерживайся. Нам еще назад пилить. Да и на базар поспеть надо…

Лешка остановился как вкопанный. Он вдруг понял, что сейчас дед Степан и шофер Семеныч оставят его здесь и уже одни, без него, весело переговариваясь, поедут домой. По той же самой дороге, мимо тех же самых домов…

Заметив перемену в настроении внука, дед нахмурился:

— Ты чего, Алексей?

— Дед, — Лешка заискивающе посмотрел ему в лицо, — не бросай меня…

Дед крякнул:

— А хто тебя бросает? Ты учиться будешь… А на каникулы сразу домой. А?

— Не бросай меня, дед, — повторил Лешка и, чувствуя, что того разжалобить не удастся, тонко заскулил.

Шофер Семеныч вылез из мотора и удивленно посмотрел на Лешку.

— Ексель-моксель, — протянул он, вытирая грязной тряпкой руки, — всю дорогу молодцом, а тут раскис казак?!

И столько в его голосе было неподдельного непонимания, что, шмыгнув носом, Лешка плакать перестал.

Из ворот вышел мужчина в костюме, с портфелем и, подойдя к ним, спросил деда:

— Привезли сдавать?

Дед прокашлялся, подтянулся:

— Да. То есть… вот. — И он растерянно развел руками.

— Ясненько, — мужчина, присев на корточки, посмотрел Лешке в глаза. — Как зовут гвардейца?

— Лешкой… Алексеем, — поправился дед.

— Тэ-экс, — протянул мужчина, — значит, давай, Алексей, мы с тобой условимся: сейчас ты и я… — заметив движение на Лешкином лице, мужчина поднял глаза на деда, — ты, я и… и…

— Степан Кондратьевич, — представился дед, вытирая платком лысину.

— …ты, я и Степан Кондратьевич вместе пойдем и посмотрим, как мы тут живем. Хорошо? Ну, если тебе не понравится — что ж, не держим, дело хозяйское, поедешь домой.

Посмотрев в честные глаза незнакомца, Лешка облегченно вздохнул и вытер рукавом слезы.

В первой комнате, где они оказались, Лешку заставили догола раздеться, тетенька в белом халате взвесила его, потом выслушала, прикладывая холодный металлический кругляшок к груди. Стоять голым было совестно, и когда Лешка с облегчением услышал, что можно одеваться, он торопливо напялил на себя одежду.

— Богатырь, — похвалила его тетенька в белом халате и потрепала по макушке.

Затем они очутились в большом светлом помещении, где очень рыжая девушка печатала на машинке. Потом комнат становилось все больше. Лешку ощупывали, осматривали, выспрашивали. От такого внимания к себе и скопления людей и комнат он вконец растерялся и не заметил, когда растворились в людской толчее мужчина и дед. Обнаружив отсутствие деда, Лешка собрался заплакать, но худая тетенька с пышной прической строго выговорила ему: