Музыкант и модель
Шрифт:
– Дэвид, три года назад еще можно было что-то изменить. Если бы не твое отношение к своему здоровью, не эти круглосуточные репетиции, не сигары через каждые десять минут, не посиделки с Джоном, не…
– Лиз, все было бы так, как оно есть сейчас. Точно так же.
– Ты даже не спросишь у меня, как оно есть сейчас. Ты что, все знаешь? Да, конечно, ты всеведущ, ты всегда знаешь все лучше других!
– Не стоит нервничать. Лиз, я не хочу, чтобы ты нервничала. – Он усадил жену на диван, сел рядом и обнял за плечи, касаясь губами ее волос. – Ну что там тебе наговорил Лейк?
Лиз повернула к нему исказившееся от растерянности лицо.
– Дэйв, я с таким трудом уговорила тебя пройти обследование. Тебе все равно, скажи, тебе что, действительно все равно?
Он целовал ее влажные глаза, не отвечая.
– Дэйв, нам нужно опять, опять, как тогда… – Слезы побежали по ее щекам. – Это твой последний и единственный шанс. Я сделаю все…
– Хорошо. Я же не враг себе, правда? Лиз вытерла слезы.
– Операцию нужно делать как можно скорее.
– Но хотя бы месяц у меня еще есть?
– Я хочу, чтобы ты сделал это немедленно.
– Попросить Терезу принести из кухни нож?
– Перестань паясничать!
– Лиз, людям хочется пировать даже во время чумы, так уж они устроены.
– Твои пиршества тебя сгубили!
– По-моему, ты спешишь ставить на мне крест. В этом ты превзошла даже самого Лейка, он хотя бы дает мне шанс.
– Он ни в чем не уверен.
– Только дураки во всем уверены. Лейк не дурак, хотя и зануда.
– Зачем тебе месяц?
– Ну хотя бы две недели.
– Это бесчеловечно, как ты не понимаешь! По отношению ко мне… и к тебе самому.
Дэвид молча выключил телевизор и стал быстро расстегивать податливые пуговицы ее жакета. Она покорно принимала его внезапную страсть. В такие минуты в нем было столько жизни, что, казалось, хватило бы на пятерых. И не верилось, что там, за дверью с медной табличкой, речь шла о том же самом человеке, ощущение которого, такое знакомое, по-прежнему ошеломляло ее… Лиз никогда не уступала мужу в любовном пыле, она умела чувствовать так же, как он, но для него эти чувства были естественными, как дыхание, а ей приходилось расходовать с ним всю себя.
Не отрывая глаз от газеты, Филипп протянул руку к резко зазвонившему телефону. Это опять была Соледад.
– Привет, дорогой, – на своем певучем английском сказала она и сразу же перешла к делу. – Мне нужно, чтобы ты встретился с Дэвидом, причем как можно скорее… («Соледад по-прежнему верна себе», – усмехнулся Филипп.)…Объясни ему, этому… – и тут она выдала по-испански несколько эпитетов, о смысле которых Филипп мог лишь догадываться.
Его всегда шокировало и одновременно привлекало виртуозное использование Ла Валенсианой отборнейшей испанской брани. Она знала великое множество ругательств и употребляла их, порой даже не задумываясь над тем, какую реакцию это может вызвать у окружающих. «В конце концов, вещи надо называть своими именами», – оправдывалась Соледад. Но самое интересное, что в ее устах ругательства не резали слух. Они даже не раздражали – скорее забавляли.
«Тебе надо на сцене не танцевать, а ругаться. Тогда никакая конкуренция не страшна», – пошутил как-то Филипп
Филипп осознал, что воспоминания отвлекли его и он не понял, чего хочет его бывшая жена.
– Прости, дорогая. Так что ты хотела сказать?
– Сердце Христово! Ты здоров ли, Филипп?! Я полчаса разливаюсь тут соловьем, а ты так ничего и не понял?! Хорошо, – Соледад тяжело вздохнула, – я попробую еще раз: найди Дэвида и врежь ему как следует, черт побери!
– Что-о? Что я должен сделать?!
– Филипп, неужели ты впал в маразм? Или я стала плохо говорить по-английски? Скажи Дэвиду, – Соледад явно начала терять терпение, – чтобы он держался подальше от нашей девочки, потому что мне совершенно не нравится вся эта история! Пусть перестанет с ней встречаться, иначе я приеду и задушу его собственным шарфом!
– А ты думаешь, они еще встречаются? – спросил ошеломленный ее напором Филипп.
Соледад застонала:
– Дорогой, ты меня убиваешь. Я пришлю тебе таблетки от идиотизма. Хотя, боюсь, уже не поможет. Ну конечно встречаются! Вчера Джейн увидела их вместе и позвонила мне. Ты знаешь Джейн? Впрочем, откуда тебе ее знать! Но она сразу позвонила мне, а твое спокойствие просто поражает! Твоя дочь безумно влюблена. Уверена, что Дэвиду она тоже очень нравится, по-другому и быть не может! – В этот момент материнская гордость Соледад явно возобладала над другими чувствами.
– Думаю, ты не права, – перебил ее Филипп. – Да, Люсия ездила к Дэвиду на вечеринку. Но после этого у нас с ней был разговор, по твоей же просьбе, кстати. Надеюсь, она поняла меня правильно и сделала нужные выводы.
На другом конце провода повисла пауза.
– Алло, Соледад, ты меня слышишь? Алло!.. Неожиданно в трубке раздался вкрадчивый шепот:
– Ты что, действительно в это веришь?
– А почему я не должен верить собственной дочери? Я действительно, ты права, не знаю никакой Джейн, но почему-то должен верить ей! Может, она обозналась.
– Матерь Божья! Старый осел! – Соледад больше не могла сдерживаться. – Сохранить такую наивность в твои годы! Или ты не только сошел с ума, но вдобавок и ослеп?! Чем, по-твоему, Люсия занимается целыми днями?
– Где-то ходит…
– Прекрасный ответ внимательного отца. И где же она ходит?
– Ну, с Эйприл по магазинам, в бассейн, на какие-то лекции.
– Какие могут быть лекции в каникулы? Чувствуя себя как на допросе, Филипп начал судорожно припоминать, что ему говорила Люсия.
– Ах да, вспомнил. Она ходит на лекции в Философское общество. Говорит, ей это интересно.
– О Боже, я все поняла. – Теперь голос Ла Валенсианы был полон печали и снисходительности. – Прости меня, Филипп, ты – дитя. Нет! Ты – святой, потому что только святой, – тут она не выдержала и перешла на свой обычный тон, – только святой может предположить, что молодая красивая девица предпочтет какие-то нудные лекции объятиям любовника!
– Соледад, полегче, пожалуйста. – Филипп поморщился. Ее прямота всегда его коробила.