Музыкант-2
Шрифт:
– Егор, что же ты со мной делаешь?!
– Прости, я что-то не...
– Да все ты понимаешь!
Она обвила руками мою шею и впилась губами со съеденной помадой в мои губы. Я сделал робкую попытку отстраниться, но Светлана еще крепче прижалась ко мне, а ее рука полезла под мою рубашку.
Мать твою, да что же это делается! Сейчас меня здесь тупо изнасилуют! Покориться дочери всевластного министра культуры или проявить стойкость? А не она ли стала инициатором отсидки Стрельцова, когда тот отказал ей в знаках внимания? Вдруг и меня ждет та же участь, попробуй я послать
Все эти мысли пронеслись в моей голове в доли секунды, и неизвестно, чем бы все закончилось, но в этот момент снаружи явственно раздались мужские голоса. Кто-то приближался, причем не один, и общались на португальском.
– Сюда идут!
Я наконец-то отлепился от нее и кинулся к умывальнику, делая вид, что мою руки. Дверь распахнулась, едва не сбив мою захватчицу, и в помещение вошли Манга, Флавио и переводчик. Увидев нас, заулыбались, после чего проследовали в мужской туалет, оборудованный, насколько мне удалось разглядеть в щель, как писсуарами, так и кабинками.
Я закончил мыть руки и вытер их белоснежным вафельным полотенцем ввиду отсутствия электрической сушилки. Светлана все еще стояла возле двери, напоминая соляной столп.
– Ты, кажется, хотела в туалет, - вывел я ее из ступора.
Она взглянула на меня моментально протрезвевшим взглядом, в котором читалась сложная гамма самых противоречивых чувств. В какой-то момент даже стало не по себе. Но я мысленно велел себе собраться и показать, кто здесь мужик. По пути к двери, проходя мимо Светланы, легонько чмокнул ее в щеку и потрепал за плечо - мол, не расстраивайся, будет и на твой улице праздник - после чего направился обратно в зал, где проходил торжественный прием.
Домой в тот день я попал в одиннадцатом часу вечера, выжатый, словно лимон. Катька со своим женихом опять отправилась на последний сеанс в кино, заявится ближе к полуночи. Эх, а мы-то с Ленчиком планировали провести это время с пользой, воспользовавшись отсутствием сестры, а тут этот прием в Кремле... Да еще и Фурцева-младшая с ее необузданным сексуальным влечением испортила впечатление от приема. При этом я сам чувствовал стойкое возбуждение, причем настолько стойкое, что решил сбросить его под холодными струями душа.
А вот следующие два дня пришлось посвятить поездке на студию грамзаписи, где Адель записывала свою новую пластинку 'Эхо любви', песни для которой были утверждены худсоветом. Опять же не обошлось и без Кобзона, призванного составить дуэт для записи одноименного с названием альбома сингла. За один день Адель никак не укладывалась, а я дал сам себе наказ проследить за записью каждой композиции, и потом проверить, как все свелось в конечном итоге.
По иронии судьбы в коридорах 'Мелодии' столкнулся с Муслимом Магомаевым, который приехал утрясать какие-то бюрократические вопросы. Крепко обнялись после долгой разлуки, закидали друг друга вопросами про житье-бытье. У Муслима все складывалось неплохо: гастроли, записи, любовь миллионов поклонников и поклонниц... Преимущественно все же поклонниц, которые не давали ему прохода.
– Так
– Да я с радостью, нужно только время найти, а его, сам понимаешь... Хотя, есть у меня в загашнике одна вещица, называется 'Love Story', то бишь 'История любви'. А давай-ка мы заскочим в студию, я ее напою, может, она тебе понравится.
Насчет загашника я, конечно, приврал, потому что эта песня в моей голове всплыла только что, хотя, если загашником считать мою память... А исполнял ее небезызвестный Энди Уильямс для одноименного фильма 70-го года. После моего исполнения под фортепиано Магомаев был в восторге. Еще бы, с этим хитом он теперь станет 'намба ван' на советской эстраде!
Я быстро набросал на бумаге текст и ноты, и в течение следующих пары часов уже сам Муслим напевал хорошо знакомую в моем будущем композицию. Не думаю, что у какого-нибудь худсовета поднимется рука 'зарубить' песню, невзирая на англоязычный текст. Мог бы, конечно, попробовать 'сочинить' и русский перевод, кто-то в моей реальности это уже делал, но что-то не лежала душа издеваться над оригинальной версией. А так вон человеку приятное сделал, да и самому не забыть забежать зарегистрировать произведение - бабки лишними не бывают.
Авторские отчисления в тихую гавань моей сберкнижки текли довольно-таки полноводным ручьем, у меня чесались руки на что-нибудь их потратить. Только на что? Если бы в Англии у меня были эти средства в виде фунтов, то я начал бы с приобретения нормальных инструментов для своей группы. Да и студия не помешала бы, всякий уважающий себя музыкант при деньгах первым делом о ней и думает. А тут я, получается, наездами, глядишь, через год меня 'Челси' опять переподпишет, эдак впору будет Лисенка к себе вывозить, в Лондон. Выпустят? Не факт, но попытаться можно будет. А то что ж это за любовь такая, непонятная...
Что же касается 'Апогея', то у них до винилового воплощения дело еще не дошло, хотя комиссия их песни тоже одобрила. Ребята стояли в очереди на конец сентября и, чтобы не терять времени даром, мы записали магнитоальбом 'People are strange', названный так по заглавной песне, не без угрызений совести уворованной мною у Моррисона и Кригера. То, что она вышла синглом в 1967-м, и осенью того же года на диске, я прекрасно знал, а значит, обвинения в плагиате мне грозить не должны.
– На сцене вроде хорошо держишься, - похвалил я Миху, когда он с группой на моих глазах обкатывал новый альбом в уже знакомом мне 'Коктейль-Холле'.
Туда мы по старой памяти завалились с Лисенком, вспомнив молодость. Да-а, сколько же лет прошло? Три? Нет, кажется, все четыре... Как время-то летит!
А Миха действительно не стоял столбом а-ля советский музыкант, а пытался копировать движения, которые я ему показывал на репетиции в парке Горького, сам, в свою очередь, позаимствовав их у некоторых представителей английской рок-культуры. Естественно, не перебарщивая: без разрывания рубах на груди, стискивания мошонки и пены у рта, что в моем будущем водилось за некоторыми, так сказать, фронтменами музыкальных коллективов.