Мутабор
Шрифт:
2
Утром, думая о последних, я на ногах один из первых. Наш избирательный участок открывается сразу после подъема. В обязательном порядке мы всем скопом голосуем до завтрака. Охранники выводят по несколько человек из камеры, строят в ряд и ведут через квадратный двор в красный уголок к урнам. Там мы должны будем поставить красную галочку в правом нижнем квадратике.
– Пока не проголосуете, баланду не получите! – угрожает начальник тюрьмы. Он павианом, заложив руки за спину, расхаживает вдоль живой очереди за бюллетенями. У павиана в руке поводок-плетка.
– И пусть хоть одна сука попробует проголосовать не за нашего отца родного эмира и мэра! Мы эту суку быстро вычленим, расчленим и накажем.
Я не дурак, и мне два раза повторять не надо. Гайдамак берет мой палец и макает в чернильницу. Затем прикладывает к листу, в котором я должен расписаться за бюллетень. Он даже не спрашивает – умею ли я писать. Он просто метит моим пальцем нужную графу. Получив бюллетень, я сразу почувствовал, что он слишком плотный, значит, мне по ошибке дали два слипшихся меж собой листа.
Я не возмущаюсь и не показываю вида. Многие заключенные из глухих деревень не умеют ни читать, ни писать. И начальству недосуг разбираться. Охранник всем и мне тоже указывает, куда ставить галочку.
После стольких месяцев было приятно держать граненую ручку с полным чернилами стержнем в руках – здесь ручка запрещена как колющее оружие. Очень тянуло начеркать несколько слов прямо на гербовой бумаге. Но меня вовремя одернул зычный голос смотрящего.
– Только попробуйте испортить бюллетень, – продолжал Павиан. – Будете этим бюллетенем жопы у параши опущенным подтирать! Помните, суки, ваш эмир мог вас повесить на столбе, но он отправил вас на перевоспитание!
Вверху бюллетеня, словно на торце Белого дома, красуется орел. Для его острых когтей и клюва эти галки и предназначались. Без вариантов. Но вдруг квадратик, в который необходимо было поставить знак, показался мне окном кабинета кашеварского правителя. Галочку я изобразил немного наискосок – словно стекло от удара птицы треснуло буквой «зет». Так японцы делают харакири. Пока все отвернулись, я быстро отгибаю слипшийся край и ставлю галку на следующем бюллетене в графе «Против всех».
Зачем я это делаю, зачем лишаю начальника отчетности и заключенных обеда или ужина? Бессмысленный и наивный бунт? Возможно. Но так мне легче будет смотреть в глаза тем, кто вот так же бессмысленно бунтует ради своих убеждений. Кто уже не в состоянии принимать пищу, чье тело почти убито, но воля не сломлена, кто отказался от своего «я» ради «мы». Ради достоинства миллионов сидящих в кашеварских тюрьмах.
И только я это сделал, как минутная слабость, страх за свое «я», за свою единственную и неповторимую шкуру парализует мое тело. А вдруг листы в урне не разлепятся и меня сразу вычислят? От этой мысли футболка прилипает к телу моментально. Руки трясутся, холод шаром опускается вниз живота, словно тот не проглоченный ужин или обед. Антиужин и антиобед, которых мне уже никогда не видать.
Тут же я вспоминаю о специальных камерах, в которых несколько обезьян по воле эмира и мэра пытаются сломить волю человека, лишить того, что дано нам от рождения – свободы выбора. Разве не свобода воли отделяет человека от обезьяны и ангелов в белых халатах,
Прежде чем бросить бюллетень в урну, нужно было показать его охраннику. Я, словно собака, преданно глядя в глаза, продемонстрировал свой голос Павиану. Он в ответ презрительно-снисходительно улыбается. Думаю, смотреть на людей со сломленной волей со стороны невыносимо. Листок падает в черный ящик Пандоры, как слепой жребий.
3
В честь праздника выборов нам даже дали не гороховую баланду, а чечевичную похлебку. И сразу после завтрака вывели во двор. Солнце и чечевица от самого эмира. В день выборов во всем Кашеваре был праздник с национальными гуляньями – и, пока еще не припекло, дали возможность погулять и зэкам.
На втором круге ко мне подошли Саур и Хайсам и намекнули, что посиделки на блатной хате – она же «Предвыборный штаб» – уже начались и чтобы я был готов через пять минут продолжить рассказ.
– Когда там уже про нас, братву, начнется? – Я видел, что Хайсаму не терпится узнать продолжение.
– Скоро!
– Поторопись!
Когда охранник привел меня в камеру, я увидел, что веселье в полном разгаре.
В блатной хате была не параша, а бегемот, пасть которого была загажена не по-детски, а атмосфера была пропитана запахом анаши. На столе среди жратвы висело несколько шприцов-агрегатов и дымилось несколько недокуренных сигарет.
– Что, как антилопа, глазами шаришь по столу? Садись и поешь что-нибудь. – Ширхан бросил мне шлемку и джагу.
– Не хочу есть, – сказал я, от чечевичной похлебки пучило живот.
– А ужалиться не желаешь? – спросил Шершень.
– Не-а. – За время, проведенное в тюрьме, я усвоил многое из сленга и понял, что он предлагает мне ввести героин в вену.
– Тогда возьми уголек – вижу, уши у тебя уже опухли.
Он хотел сказать, что мне хочется курить, а нечего, и предложил анашу.
Я опять отказался, подумав о двух сбоку – об охранниках-гайдамаках, которые позволяют свободно проносить лошадям ширево для Шира. То же самое творится и на таможне, через которую героин свободно проникает в страну. Все в этой стране шито-стянуто нитями коррупции.
За дни, проведенные возле братвы, я не только тискал роман, но еще и слушал. На воровском языке «тискай» – лицо, занимающееся подслушиванием разговоров. И я узнал, что Ширхан являлся лидером крупнейшей в Кашеваре ОПГ. Через него проходили громадные потоки героина из Афганистана в Россию и дальше на Запад.
Помимо транзита ширева, он владел шахтами, в которых добывался каменный уголь. Эти шахты по принципу ступенчатых штолен рыли бедняки в высокогорье, чтобы в зимний период согреть свои лачуги. По сути, это были катакомбы похлеще «Белого лебедя» и «Черного дельфина», и в них трудились его соплеменники за ту же шмочку и бадью. Ширхан наложил на весь семейный промысел свою рейдерскую руку. То, что тысячелетиями копилось и формировалось в толщах земных, вдруг стало принадлежать одному человеку. С тех пор его называли «угольный олигарх», но знающие говорили «угольковый».