Чтение онлайн

— О делах договариваются наши родители. — Он махнул рукой в сторону дома. — Что тут еще обсуждать.

— Что ж. — Я сглотнула, чтобы унять лихорадочное чувство, которое поднималось у меня в груди и стремилось выйти через горло. У него не было желания знакомиться со мной. Ему не было дела до того, что мне нравится, а что нет, есть ли во мне что-то, что он когда-нибудь сможет полюбить.

Именно тогда, в порыве отчаяния, желая быть где угодно, но только не здесь, я совершила ошибку. Не подумав, я

сморгнула слезы и резко вскочила.

Черные лепестки распустились перед моим взором — куда более знакомые, чем любой цветок в саду, и куда более темные, чем сердцевина подсолнуха.

Передо мной возникло обеспокоенное лицо Жака, его пальцы слегка сжали мой локоть, усаживая меня на место. Однако мир вокруг меня продолжал бешено вращаться.

— Что-то не так? Мне позвать…

— Нет! — выкрикнула я, а потом попыталась натянуть на лицо самое любезное выражение, какое могла. — Нет, — повторила я, на этот раз мягче. — Не беспокойся.

— Н-не беспокоиться? — запинаясь, повторил он, переводя взгляд с меня на дом и обратно.

Я поджала пальцы на ногах. Это не слишком помогло унять головокружение, поскольку я уже сидела, но это действие было таким естественным и знакомым, что темный ужас, сжимавший мне грудь, начал понемногу отступать. Глубокий вдох, медленный выдох.

Когда мое зрение вновь сфокусировалось, я посмотрела на Жака. Мне хорошо удавалось скрывать боль. Всего-то и требовалось, что сжать зубы. Стиснуть кулаки так, чтобы ногти впились в ладони.

— Я думаю, надо позвать наших родителей, — сказал он.

— Прошу, не надо. Они ничего не смогут сделать.

Он впился в меня взглядом в подступившей темноте:

— Что ты имеешь в виду?

У меня уже было готово оправдание. Но я смотрела ему в глаза — скорее колодезная вода, чем синее небо. В глаза юноши, который подарил танец одинокой девушке, юноши, за которого я могла бы выйти замуж. Которого могла бы попытаться полюбить со временем.

— Иногда у меня кружится голова. Все не так уж страшно, — добавила я, заметив тревогу на его лице.

— Так ты… больна?

— Нет, — поспешно ответила я. — Со мной все хорошо, правда, я просто…

— Ты не обязана объяснять.

Я осеклась:

— Так ты… понимаешь?

Облегчение охватило меня всю — от макушки до кончиков пальцев ног.

— Разумеется. Давай я помогу тебе вернуться в дом.

Он подал мне руку, и я нерешительно потянулась к ней, мои пальцы наткнулись на его рукав — темно-синяя ткань, почти черная в сумерках. Он не дрогнул.

Я снова попыталась заглянуть ему в глаза. Но тени слишком сгустились, так что мне оставалось лишь представлять себе то, что я могла бы в них найти. При таких условиях его глаза могли сказать мне все, что мне хотелось

услышать.

— Таня! — Когда мы вошли, мама проводила нас в гостиную. — Ты показала месье Жаку наш сад?

— Он очарователен, мадам.

Жак подвел меня к кушетке с набивным рисунком в виде роз, переплетающихся стеблей, в бледно-розовых и светло-зеленых оттенках.

— Ты пришла в себя? — спросил он. Я кивнула. — Еще раз спасибо за экскурсию по саду. — Он повернулся к маме: — Мадам, не будете ли вы так добры сказать, где мои родители?

— Я попросила мужа проводить их в салон. Он находится в передней части особняка.

Как будто мы живем в огромной усадьбе, а не в простом деревенском доме. Едва Жак скрылся из виду, она подскочила ко мне и стала поправлять одну из заколок у меня в волосах.

— Почему он спросил, пришла ли ты в себя? У тебя был приступ головокружения?

— Все нормально.

— Он заметил? Сказал что-нибудь? — В ее голосе прорезалась истерическая нотка.

Я не знала, что отвечать, поэтому просто повторила:

— Все нормально!

Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться:

— Что случилось?

Выражение маминого лица менялось по мере того, как я пересказывала подробности нашей прогулки с Жаком и пыталась унять ее тревогу, стараясь при этом не оглядываться через плечо в страхе, что сейчас войдут Шомоны.

— Надеюсь, ты не рассказала ему, что с тобой уже давно такое происходит, — выдавила она.

— Он знает лишь, что иногда у меня кружится голова. Он сказал, что все понимает.

— Сказал, что все понимает? — переспросила она, чеканя каждое слово.

— Ну… да.

Мама издала сердитый отрывистый смешок:

— Он — сказал — что — все — понимает? Таня, как он может понять? Как это вообще возможно?

Глаза налились жгучими слезами, я съежилась на кушетке.

— А что еще я могла сказать или сделать? Maman, прошу тебя, — взмолилась я, протягивая к ней руки. Когда мы в последний раз прикасались друг к другу, не считая тех моментов, когда у меня подгибались ноги и ей приходилось меня поддерживать? Когда она в последний раз брала меня за руку не потому, что я нуждалась в помощи?

— Что у вас тут происходит? — Папа неспешно вошел в дверь и резко остановился, увидев нас: маму, которая вся была как натянутая струна, и меня, мечтающую о том, чтобы сбежать в конюшню к шпагам и спрятаться там от всех. По моим щекам скатилось несколько слезинок. Я его разочаровала. Трусиха, побоявшаяся встретиться с неодобрением.

— Где Шомоны? — спросила мать.

— Мальчик захотел переговорить с родителями, так что я оставил их одних. До чего напыщенная у него мамаша. — Он подмигнул мне. — Если хочешь знать мое мнение, она довольно неприятная.