Мургаш
Шрифт:
Надзиратель густо покраснел. Казалось, он вот-вот бросится на меня с кулаками…
Через несколько дней мне вручили официальное уведомление, что меня исключают из семинарии без права поступления в духовные учебные заведения царства.
Я сложил вещички, взвалил свой сундучок на плечо и направился к тетке. Она сначала заплакала, но потом сердито сказала, что так дела не оставит, и действительно принялась обивать пороги священного синода, софийской епархии и всех духовных учреждений, куда только смогла проникнуть.
Я же тем временем каждый вечер
— Вот он, бунтовщик! — показал на меня надзиратель епископу Антиму. — Он нам всех учеников развратит!
Ректор поправил очки и стал меня рассматривать с нескрываемым любопытством. Потом позвонил по телефону начальнику 8-го полицейского участка. Пока мы ждали представителя власти, велась душеспасительная проповедь.
Вскоре в дверь постучали. Вошел высокий офицер полиции в сопровождении усатого стражника. Офицер подошел к епископу под благословение. Совершив эту церемонию, полицейский встал по стойке «смирно».
— Что прикажете, ваше преосвященство?
— Одна паршивая овца может испортить все стадо. Этот отрок исключен, но продолжает являться сюда и разносить крамолу. Потому я передаю его вам.
— Слушаюсь, — офицер щелкнул каблуками и, кивнув стражнику, приказал: — Отвести его!
Стражник схватил меня за локоть и потащил в участок. Там мне хорошенько всыпали и отпустили с предупреждением:
— Еще раз поймаем — от тюрьмы не отвертишься!
Тетушка все-таки добилась, чтобы меня приняли в пловдивскую семинарию. Я благополучно окончил очередной класс, а в конце учебного года мне было выдано свидетельство, на котором значилось: «Без права поступления в духовное учебное заведение».
«Так, Лена, кончился первый этап моей жизни. Я не стал попом и не мог учиться дальше за государственный счет.
Это было летом 1933 года…»
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Ключ от квартиры мы всегда вешали над входной дверью. Это хорошо знали наши друзья, и часто бывало так, что, когда мы приходили домой, гости уже ждали нас, растопив печку. В этот день, вернувшись домой, я нашла ключ на месте. Из-под него на пол выпал синий конверт. Я сразу поняла, что это письмо от Добри. Оно было такое длинное…
«Здравствуй, Лена!»
Я быстро читала страницу за страницей… Он старше меня на четыре года. У него, как и у меня, нет отца. Так день за днем шли годы жизни моего Добри. Я сказала: «моего»? И стала читать дальше.
«…Дорогая Лена!
Ну вот, я продолжаю. Меня разбудило стадо, проходящее мимо дома. Уже рассвело, и я тороплюсь закончить письмо. В любую минуту может появиться мой хозяин.
Лето 1933 года я провел в Брышлянице. Там еще не создали ремсистской организации, но был дружный коллектив молодежи. Боян, Цвета, Панайот,
Осенью в Плевене я сдал экзамен за пятый класс гимназии и поступил в шестой.
В гимназии я сразу же включился в работу марксистско-ленинских кружков. А в члены РМС я был принят в Маньова Махала.
В то время и рабочая партия и РМС были легальными организациями. Однако полиция знала, что за ними стоят запрещенные Коммунистическая партия и комсомол, и поэтому зорко следила за их деятельностью.
Каждый новый ремсист должен был делом доказать преданность нашим идеям и свою готовность выполнять все решения организации. Мне поручили распространять в гимназии прокламации с требованием снизить плату за обучение. В то время в стране часто вспыхивали стачки гимназистов. Они обыкновенно кончались тем, что наиболее активных ремсистов и комсомольцев исключали из гимназии.
Прокламации, которые нужно было распространить в этот раз, были направлены не только против высокой платы за обучение, но и против фашистских организаций «Ратник», «Отец Паисий», «Легион».
Помогать мне должен был гимназист Филипп Костов, по прозвищу Фико. Крупный парень, высокий, сильный, но не очень расторопный. Мы решили расклеить прокламации ночью на партах. Наш класс находился на первом этаже. Перед тем как уходить домой, мы оставили окно открытым наполовину. В полночь пробрались во двор гимназии. Прислушались. Убедившись, что сторож крепко спит, тихо подошли к окну своего класса. Фико подставил спину, я взобрался к нему на плечи, толкнул раму и через мгновение был уже в классной комнате. Но прошло немало времени, прежде чем мне удалось втащить в окно своего здоровенного товарища. За час мы расклеили прокламации на всех партах и, никем не замеченные, удалились.
Утром пришли перед самым звонком. В гимназии все ходило ходуном. Гимназисты читали прокламации. В одном из классов произошла даже драка между нашими ребятами и легионерами.
Первый урок оказался сорванным. Директор был в ярости и долго кричал на сторожа.
В районном комитете нас похвалили и сказали, что пора нанести новый удар — распространять прокламации и листовки на переменах.
Чтобы собрать побольше учеников, мы решили устроить во время перемены во дворе гимназии соревнования по борьбе. Был у нас второгодник по имени Гиммлер, отличавшийся необыкновенной физической силой. Он любил бороться. Нам не стоило особого труда подговорить его схватиться с другим известным борцом гимназии.
На большой перемене вся гимназия собралась смотреть поединок. Победителю обещали приз — бутылку ракии.
В самый разгар борьбы мы с Фико, окруженные плотным кольцом ребят, бросили высоко вверх пачки прокламаций. Они рассыпались в воздухе и стали медленно падать на землю. Гимназисты тут же забыли про борьбу и бросились хватать прокламации.
Через несколько дней появился рассыльный с черной тетрадкой. Он ходил из класса в класс и зачитывал распоряжение директора. Шестерых за распространение прокламаций исключили из гимназии, и среди них Гиммлера Карабойкова. Остальные пятеро были активными членами РМС, но не имели никакого отношения к нашей операции.