Шрифт:
Густав Майринк.
Мудрость брахманов
Когда солнце скрывается за холмами и на землю опускается могильная тьма, из гробовой тишины поднимается исполненный смертной тоски крик и незрячим зверем мчится в страхе прочь из джунглей, обгоняя ветер, в сторону монастыря, словно вспугнутая лань, убегающая от ловца. Он звучит непрестанно, не понижаясь и не повышаясь, не переводя дыхания, не затихая и не делаясь громче.
Это маска демона Мадху, древняя, гигантская, высеченная из камня, полузатонувшая, глядящая
Это вестник чумы, демон Мадху!
И магараджа в страхе пустился бежать со своей свитой на север.
— Когда пойдут мимо направляющиеся на празднество Бала Гопала святые паломники свами, чей путь пролегает через эту местность, мы спросим их, отчего каменная маска в джунглях по ночам во тьме поднимает крик, — решили пустынножители.
И вот накануне Бала Гопала на белой дороге показались свами, в молчании шли они, потупив очи, облачённые в унылые монашеские одежды, словно живые мощи… словно живые мощи…
Четверо святых мужей, отринувших узы этого мира.
Четверо безрадостных, беспечальных, отринувших бремя треволнений.
Свами Вивекананда из Тревандрума.
Свами Сарадананда из Шамбалы.
Свами Абхедананда из Майавати.
И четвёртый — древний старец из касты брахманов, чьё имя никто уж не помнил… чьё имя никто уж не помнил…
Они вошли в монастырь, дабы в пути отдохнуть, и там чувства свои укротившие свами ночь провели с вечера до утра, бдения сном не нарушив.
День сокрылся, и вот на крылах своих ветер снова принёс страшный, воющий вопль каменноликого идола, словно некую грозную весть… грозную весть…
Тот же вой непрестанный, без понижений и повышений, непрестанный, как будто не переводящий дыхания.
И в час первой стражи ночной пустынники, приблизясь к почтенному брахману, коего имени ныне никто уж не помнил, старцу столь древнему, что сам Вишну забыл затерявшийся в веках час его рождения, трижды обошли его слева и затем вопросили, какая причина побуждает демона-гиганта, что белея стоит среди болот, кричать во мраке ночи.
Почтенный же молчал… он молчал…
И вновь в час второй и третьей стражи монахи трижды обошли почтенного с левой стороны и вновь спросили, отчего каменноликий оглашает по ночам джунгли устрашающим криком.
И вновь и вновь почтенный ответил молчанием.
Но когда в час четвёртой стражи пустынники трижды обошли почтенного с левой стороны и задали тот же вопрос, тот отверз уста и сказал:
— Не он, о пустынники, не Мадху, чья маска стоит в чаще, изваянная из белого камня, кричит беспрестанно.
Разве, о пустынники, может то быть оный демон?
И вопль тот жалобный не смолкает при свете дня, когда поднимется солнце. Как может солнце, о пустынники, заставить его умолкнуть?!
Когда наступает ночь, просыпается ветер, и, повеяв, он подхватывает эти стоны и мчит их над водой и над деревьями джунглей, пока
Жалобный стон тот звучит, не переставая, от зари до зари, от зари до зари из уст аскета, не достигшего знания… не достигшего знания…
А кроме него, о пустынники, сдаётся мне, больше некому там кричать… там кричать…
Так сказал почтеннейший.
Монахи же, прождавши год, дождались опять праздника Бала Гопала и тогда попросили древнего старца-брахмана, чьё имя никто уж не помнил, чтобы он успокоил этого аскета.
И почтенный молча поднялся и побрёл на рассвете к стоячим водам.
Звенящий бамбук сомкнулся за ним, занавесив его, как занавешиваются зубья серебряных гребней, когда царские танцовщицы чешут свои длинные волосы.
Путь мудрецу показывал демон Мадху, чья белая маска блистала издалека.
Полузатонувшая, обращённая ликом к небесам, стояла она, уставясь в их глубину пустыми очами.
И дышала из уст отверстых ледяным хладом, истекающим из каменной глотки.
Дрожащими струями тумана поднимался болотный пар из пузырящейся трясины, стекая книзу по каменному лицу блестящими каплями… блестящими каплями…
Из пустых зениц стекали они тысячелетиями, бороздя морщинами гладко высеченный лик, и черты его ныне исказились страдальческой гримасой.
Так плачет демон Мадху… плачет демон Мадху…
А на челе его проступает смертная испарина, от полуденного зноя среди лесной пустыни… от полуденного зноя среди лесной пустыни…
И тут на поляне брахман узрел аскета, тот стоял с вытянутой рукой и громко вопил от боли. Непрестанно, не замолкая ни на миг, не останавливаясь, чтобы передохнуть, и не понижая голоса.
Тело его было столь измождённым, что выпирающие позвонки сделались с виду похожи на женскую косу, а бёдра на корявые палки, а глаза — запавшие в глазницы — на чёрные высушенные ягоды… чёрные высушенные ягоды…
Пальцы же вытянутой руки стискивали тяжёлое железное ядро, усаженное шипами, и чем сильнее сжимались пальцы, тем глубже шипы вонзались в плоть… шипы вонзались в плоть…
Пять дней брахман стоял не шелохнувшись и ждал, и, убедившись, что аскет ни на миг — даже на то мгновение, которое потребовалось бы здоровому человеку, чтобы только пожать плечами, — не прекращает кричать от боли, старец трижды обошёл его слева, затем остановился с ним рядом.
— Пардон, сударь, — обратился он наконец к аскету, — пардон, сударь, — сказал он, кашлянув светски. — Позвольте узнать, какая причина заставляет вас беспрестанно изливать вслух своё горе? Хм, хм, изливать вслух своё горе?
На что аскет молча, одними глазами показал на свою руку.
И тут мудреца охватило глубокое удивление.
Его дух окунулся в бездны бытия и в царство причин и сравнил вещи грядущие и вещи давно минувшие.
Он вспомнил веды и перебрал мысленно весь текст и все толкования, но так и не нашёл того, что искал.