Чтение онлайн

Василь Поклад молча повернулся и пошел в спальный покой. Шел он, как медведь, проткнутый рогатиной.

Теперь Василь Поклад быстро слабел. Не помогала пи принесенная от шептухи наговорная вода, ни травные всякие отвары, которые во множестве умела готовить горбунья, научившись этому у древних старух-монахинь. Василя мучила боль под левой лопаткой. Эта боль началагь после ухода ксендза. Будто невидимый нож вонзил под лопатку черный лях.

Василь Поклад от болей

в груди не мог уснуть. Было трудно дышать, он чувствовал себя рыбиной, которую вынули из воды. Обрадовался, когда наконец забрезжил зеленоватый рассвет. Принесла свой отвар горбунья. Оглядела брата, скорбно поджала губы.

— Не спал, соколик?

— Муторно,- отвечал брат.- Слабость. Вот закрываю глаза и вижу одно и то ж: мутная вода свивается в воронку, и воронка все ширеет, все глубеет, тянет вниз.

— А ты испей водицы,- поднесла ставец горбунья.- Испей, полегшает. Да и усни возьми.

— Петрока жду,- сказал брат.

Он и правда ждал. Он теперь стал бояться, что не успеет Петроку сказать, что хотелось сказать обязательно.

— Прибежит Петрок,- проворчала горбунья.- Где-либо на ручьях застрял с хлопцами.

— Не успел я много, сестрица,- вздохнул Василь Поклад.- Думал таких, как Петрок, сметливых да прытких до науки, собрать, научать нашему ремеслу. Да научать грамоте не горше, чем в тех немецких академиях, чтоб не ездили...

— Стихни-ко, угомонись,- прервала брата Маланья.- Во поднимешься, еще все и зробишь. Не стар, женить во думала, невесту подыскала.

— Невесту,- усмехнулся Василь Поклад.- А невеста хороша ль?

Горбунья смахнула слезу, отвернулась.

— Скрутки мои Степану передай, ежели что,- сказал Василь Поклад.- Пусть помнит.

— Ушел твой Степан,- вздохнула Маланья.- Тот лях Зыкмун его сманил. Как вернулся из Вильни, сразу и сманил. Посулил за это послать Степку в обученье в немецкие земли.

— Ну я ему не судья,- сказал Василь.- Может, и верно удумал Степка. А скрутки передай.

Петрок еще в сенцах снял шубейку, мокрые сапоги. Перед дядькой предстал румяный, оживленный.

— Весной от тебя, брате, пахнет, солнышком,- сказал ему дядька Василь.- А рукава мочить не надобно бы. Ай запруду строил?

— Запруду,-кивнул Петрок.

— Не застудись. А так строй себе.

— Я ксендза того повстречал возле Дивьей горы,- поведал Петрок.- Крадется, волк волком.

— Ты вот что, Петрок,- сказал Василь Поклад.- Ты о людях не учись судить поспешно, хлопчик. Вот на Амельку тогда наговорил.

— Так это он, дядька! Ну попомнит, злодей!

— Уж слухай мое, Петрок,- остановил его Василь Поклад.- Ты еще мало пожил, хлопчик, чтоб верно распознавать людей. Ты их не сторонись-ка, не будь сам по себе, один. Страшно это и тяжко. Мыслишь, что лепей их, ан хуже. Вот как. Тебе надобно учиться многому. А зла невесть сколько вокруг. И людей таких, что подобны кротам незрячим. Злых людей, своекорыстных, кои от того себе же во вред все творят. Мыслят - к выгоде, ан во вред. Им слово надобно, свет. И будет тако, верь, брате. С той верою живи. А мой век, видать, весь. Потому и кажу тебе. Болей никто не скажет ведь.

Разве что иди к отцу Евтихию. Просись в научение. Сам хотел за тебя просить, да не успел. Ох, чую, жжет меня что-то, томит. Еще вот собирался обучить тебя тайнам ремесла своего. Не успею...

Василь Поклад отвернулся к стене, трудно дышал.

Горбунья поманила Петрока из спального покоя. Выходя, Петрок оглянулся. И так ему вдруг нестерпимо горько стало от жалости. И ненависть холодом наполнила грудь хлопцу. Он готов был пойти хоть в разбойники, чтоб отомстить недругам дядьки Василя, ставшего ему вторым отцом, отомстить тем, кто погубил неунываку Фильку и добряка Калину.

«Что так сотворено - злу на свете живется лепей, как добру?
– раздумывал Петрок.- Как же это?»

Петрок взглянул на горбунью, хотел спросить об этом у нее. Но тут же отказался от своего намерения: что может ответить пришибленная, горем убитая его тетка? Вот кто мог бы ответить - дядька Василь. И Петрок снова оглянулся.

Не знал того Петрок, что видит в живых дядьку Василя в последний раз.

К вечеру на Вихре грянул ледолом. И всю ночь, пробравшись в светлицу, Василь Поклад простоял босиком перед окошком, слушал это могучее боренье сил природы. Невидимые мчали к реке шумные ручьи, унося вниз накопившийся перед избами за долгую зиму всякий сор.

Когда с реки доносился особенно крепкий удар, а затем гул отколовшихся льдин, Василь Поклад вздрагивал и холодеющей ладонью хватался за грудь. Гул этот напомнил дойлиду его зимний позор, и каждый новый удар обрывал внутри еще какую-то нить, связывающую Василя Поклада с жизнью. «Это лед,- подумал он.- Лед...»

И перед глазами дойлида вдруг вновь живо встала картина обрушения - глыбы из сцепленных цемянкою валунов, снежная искрящаяся пыль и куски синеватого льда среди красной плинфы. Синий лед в красном. Множество кусков льда...

— Анисимовна!
– позвал слабо Василь Поклад.- Ани-симовна!

Нестерпимо горело в груди.

Вбежавшая в светлицу Маланья нашла брата распластавшимся на полу.

Когда занялось утро, горбунья послала паробка за попом.

Дойлида Василя погребли рядом с убиенными Калиною и отроком Филимоном. Кирила Шмат привез на двуколке высокий надгробный камень со строгой надписью. Людей было немного у могилы. Все больше родня. Петрок и его мать поддерживали под руки Маланью Анисимовну. Та была совсем плоха, уж и голосить не могла. Теперь Маланье снова предстояла дорога в монастырскую келью. Мужики терли кулаками глаза, сморкались в полы свиток, слушая скорую панихиду.

Только два человека, пришедших проводить в последний путь дойлида Василя, не вошли за ограду старого мстиславльского погоста. Один из них был Сигизмунд Кондратович. Рядом с ним стоял Степка.

Неделю спустя Евдокия, вдова Тимофея-купца, привела своего младшего к отцу Евтихию. Упав в ноги попу, просила Евдокия взять ее Петрока в наученье.