Мозги
Шрифт:
"Да, дорогой Уолтер…, — думала она, возвращаясь домой. — Значит, все-таки, я оказалась права… Наука всегда была для тебя дороже всего в жизни…"
Приехав домой, Лиз, словно на крыльях вбежала в гостиную, в которой находились Уитни и её дети.
Увидев свой портрет, Алиса обрадовалась, но ещё больше всех обрадовали новости, принесенные Лиз о состоянии Сальвадора.
Весь вечер Лиз и остальные члены её семьи пребывали в чрезвычайно веселом настроении. Все вместе они радостно обсудили предстоящую презентацию совместного творения Уитни и Каннингфокса, до которого
И уже перед тем, как лечь спать, Уитни сказал жене:
— Мне кажется, что мы с тобой сейчас думаем об одном и том же.
— Разумеется, об одном и том же, — отозвалась Лиз. — В этом нет ничего удивительного. Твоим проектом сейчас заняты не только наши головы. Я бы сказала, что весь город в большей или меньшей степени думает об этом.
— Я говорю не о проекте…
— А о чем же?
— Я говорю о Вайсмане и Сальвадоре…
Лиз удивленно посмотрела на мужа и присела на кровать.
— Дорогая моя Лиз, — сказал Уитни, садясь рядом с ней. — Какой смысл отрицать, что сейчас ты думаешь именно об этом.
— Да, — рассеянно ответила Лиз. — Сейчас я думаю об этом. Тебя это огорчает?
— Конечно же, нет, дорогая Лиз. Меня это не огорчает.
— Ничего не могу с собой поделать, Признаюсь, что с того момента, как я прочла письмо Вайсмана, я думаю только о Сальвадоре. Это плохо и предательски по отношению к тебе…
— Нет, ты ошибаешься. Я не вижу в этом ничего плохого, предательского по отношению ко мне.
— Но, Джери, — попыталась возразить Лиз, но Уитни перебил её.
— Позволь мне до конца высказать свою мысль, дорогая Лиз, — сказал он. — Просто послушай меня, не перебивая. А затем, если ты сочтешь необходимым сказать что-то, ты это сделаешь.
— Хорошо, Джери, я слушаю…
— Так вот, Лиз. Уже много лет мы вместе, а ещё больше лет мы знаем друг друга. И все это время все твои мысли были исключительно со мной, нашей семьей, детьми. Ты отдавала нам всю себя без остатка. Множество случаев подтверждают, что если тебе надо было забыть о себе, своей работе ради кого-то из нас, ты, не задумываясь, забывала об этом. Но сейчас я не могу позволить тебе вновь забыть об этом ради меня и моего проекта, да и к тому же, он почти завершен. А для того, что осталось, итак есть много времени. Я знаю, что ты — талантливый специалист, ученый. И мне очень хочется, чтобы впредь, начиная, быть может, уже с сегодняшнего дня, ты не забывала об этом. Я думаю, что сейчас ты должна хотя бы временно забыть о моем проекте, и вспомнить о том, что ты — специалист центра исследования психологических процессов человека.
— К чему ты клонишь? — удивленно спросила Лиз. — Что ты конкретно предлагаешь мне сейчас сделать?
— Поехать в Африку, — спокойно ответил Уитни.
— В Африку?
— Именно. Как можно скорее, купить билет на самолет, и лететь в Африку. Ты ведь хочешь вновь встретиться с Сальвадором и ознакомиться с работой Вайсмана?
— Но как же дети? — спросила Лиз, разведя руками.
— А ты считаешь, что я не смогу позаботиться о наших детях?
— А как же здесь?
— А здесь все будет хорошо. И потом, дорогая Лиз, если ты поторопишься купить билет, то, как раз успеешь вернуться к нашей презентации.
Лиз была поражена. Даже она сама не могла признаться себе в том, что в тот момент больше всего она хотела именно этого —
Она медленно поднялась, несколько раз прошлась по комнате, затем остановилась и посмотрела на Уитни.
— Спасибо тебе, дорогой Джери, — тихо сказала она. — Ты даже не представляешь себе, насколько счастливой ты сделал меня, сказав это.
Глава 48
Через три дня Лиз уже была готова лететь в Африку. За время, что она сама выделила себе на подготовку к этой поездке, она успела сообщить о своем приезде Уолтеру и переговорить со своими подругами о решении навестить Вайсмана и Сальвадора.
Лиз приехала в аэропорт одна, заранее попросив не провожать её.
Она была в аэропорту почти за час до вылета самолета, и поэтому, удобно устроившись в одном из кресел зала ожидания, принялась перечитывать последнее письмо Уолтера, присланное в ответ на её сообщении о скором приезде, в котором он особенно восторженно рассказывал о том, как продвигается его работа.
Задумавшись над одним из прочтенных предложений, Лиз неосознанно отвела взгляд от письма, и заметила, как в её сторону медленно направлялась молодая девушка с крайне опечаленным выражением лица. Именно это заставило Лиз оторваться от чтения и сосредоточить всё свое внимание на этой девушке, которая находилась в столь удрученном состоянии, что, казалось, не замечала ничего вокруг. Она медленно опустилась в кресло на одном ряду с Лиз буквально в нескольких метрах от неё.
При ней почти не было вещей, — лишь небольшая дамская сумочка лежала у неё на коленях. Из этой сумочки девушка также отрешенно вынула платочек и, поднеся его к лицу, беззвучно разрыдалась.
Она была такая молодая, красивая, нежная и совершенно беспомощная в своем состоянии. Лиз почувствовала такую глубокую жалость к ней, что, совершенно забыв обо всех своих делах, она захотела подойти к этой девушке, обнять её, успокоить.
Но едва она успела подумать об этом, как в зале появился другой герой этой странной трагичной сцены, свидетельницей которой так неожиданно оказалась Лиз.
Высокий молодой мужчина с не менее опечаленным лицом искал кого-то глазами, и, только лишь его взгляд упал на плачущую соседку Лиз, он моментально подбежал к ней, и, опустившись перед ней и, обняв её колени, начал говорить ей что-то негромким взволнованным голосом.
— Но как же так, дорогая Кристина! Как же так! — едва расслышала Лиз в его отчаянном обращении.
Девушка ничего не отвечала ему, видимо, будучи не в силах справиться с охватившим её приступом отчаяния.
— Я не могу отпустить тебя, Кристина, не могу… — сказал мужчина, положив голову ей на колени.
Она, почувствовав это, отняв лицо от платка, посмотрела на него, нежно положила руку ему на голову и сказала:
— Поздно… Уже — очень поздно…
Она подняла голову, будто желая найти ещё какие-то слова и, просидев так несколько минут, вновь разрыдалась.
— Не плачь, Кристина, — сказал мужчина и, сев в кресло рядом с ней, принялся её успокаивать.
Лиз задумалась. Ей стало неловко от того, что она оказалась невольной свидетельницей столь печальной сцены, но она не могла встать и уйти, так как любое её движение могло нарушить тишину и смутить этих двух несчастных.