Мой профессор
Шрифт:
Официант ставит перед нами воду.
— Чего ты хочешь? Стейк? — спрашивает Эммет, делая заказ для нас обоих, а затем протягивая свое меню, давая понять, что он действительно спешит.
— Мы возьмем два пива, — добавляю я. — Любое, что есть в наличии.
Официант уходит, а Эммет окидывает меня суровым взглядом.
— Ты собираешься извиниться за вчерашний вечер?
— Нет. А ты?
Его короткий смешок дает понять, что он не держит зла.
— Ты был неправ и должен извиниться перед Эмелией.
Он откидывается на спинку стула и смотрит мимо меня, в
— Ты вмешиваешься в то, что тебя не касается. Это моя семья. Ты видел, чтобы я лез в твои отношения с сестрой?
— Ты перегнул палку.
Его пристальный взгляд возвращается ко мне.
— Ты ничего не знаешь об этой ситуации.
Нам приносят пиво, и мы позволяем официанту поставить бокалы на стол, ожидая, пока он отойдет за пределы слышимости, прежде чем продолжить.
— Значит, вы с Эмелией дружите? — спрашивает он. — Я догадался об этом по телефонному разговору, но та смертельная хватка, которой ты вцепился в меня прошлой ночью, действительно доказывает это. Ты трахаешь ее?
— Следи за языком.
Он, кажется, ничуть не встревожен моей угрозой, потягивая пиво так, словно мы обсуждаем погоду.
Он хмыкает, как будто заинтригован.
— Я не припоминаю, чтобы ты когда-нибудь был таким вспыльчивым из-за Миранды. Ты же знаешь, она была расстроена, когда ты ушел вчера, не попрощавшись.
— Она оправится.
Он ухмыляется.
— Ты собираешься извиниться перед Эмелией? — нажимаю я.
Он обдумывает это, пожимая плечами.
— Я еще не решил.
— Ты должен понимать, что гнев, который ты питаешь, неуместен. Эмелия ничего тебе не сделала. И более того, у нее сложилось впечатление, что ее мать должным образом познакомилась с Фредериком. Насколько ей известно, никакого романа не было, по крайней мере, в том, что касается твоих родителей.
Он на мгновение задумывается над этим. Замечаю, что его телефон на углу стола загорается от звонков, но он стоит на беззвучном режиме, и он не обращает на них внимания. С Эмметом, наследным принцем GHV, всегда так. Он несет весь мир на своих плечах. Ему нравится думать, что он справляется со всем этим достаточно хорошо, но я вижу напряжение в выражении его лица, тревогу, скрывающуюся под поверхностью. Вот почему он стал вдвое большим засранцем, чем был раньше. Трудно вспомнить, какими мы были тогда, в Сент-Джонсе, двумя идиотами, гонявшимися за девушками и сосредоточившими все свое внимание на футбольном поле.
— Ты знаешь, она оказалась совсем не такой, какой я ее себе представлял. Судя по внешности, она реинкарнация Кэтлин. А вот характер… — он усмехается. — Мы с ней могли бы быть родственниками.
Я качаю головой.
— Какой бы укус она ни продемонстрировала вчера, это не норма. Обычно она тихая. Хорошая.
Он приподнимает бровь.
— Значит, ты виноват в ее поведении? Загнал ее в угол на званом обеде? Если бы у меня было сердце, я бы почувствовал себя обязанным предостеречь ее от тебя. К счастью для тебя, мне наплевать.
Я не чувствую необходимости отвечать, что только разжигает его любопытство.
— Она твоя сотрудница, верно? Очень запретно…
— Ничего
Не считая инцидента в Дартмуте.
Он смеется, слишком наслаждаясь происходящим. Затем поднимает свое пиво, словно приветствуя мою кончину.
— Будет.
Глава 20
Эмелия
После того как в субботу вечером профессор Барклай подвозит меня домой, я много плачу. Почему-то слезы не перестают течь, бесконечный поток, рожденный из реки горя, которая, как я думала, давно пересохла.
Такая запутанная какофония чувств, что невозможно разобрать происходящее на отдельные, отчетливые проблемы. Мой гнев по отношению к Эммету выливается в то, что я снова оплакиваю потерю своей матери. Извращенное беспокойство по поводу его слов только запутывает и расстраивает меня еще больше. И конечно же, печаль по поводу прекращения моих зарождающихся отношений с Александром. Представляю, как его ранила моя перепалка с Эмметом, свидетелем которой он стал, и, хотя не я начала драку, я определенно вела себя не лучшим образом. Правду нужно было сказать, но ее можно было бы раскрыть и более деликатно. Полагаю, что они больше не хотят иметь со мной ничего общего, и что касается Эммета, то меня это устраивает, но не с Александром. Мне очень хотелось найти в нем друга.
Воскресенье — один из самых одиноких дней в моей жизни. Я заставляю себя встать с кровати. Одеваюсь, умываюсь и выхожу в город. Гуляю и пью кофе, а когда возвращаюсь в квартиру, то совершаю ритуал приготовления вкусного позднего обеда. Съедаю половину того, что на тарелке, но больше не могу проглотить.
И тогда я думаю о профессоре Барклае.
Он постоянно в моих мыслях, несмотря ни на что. Мне следовало бы чувствовать себя неловко из-за вчерашнего вечера, но я не чувствую. Какие бы странности ни происходили между нами, они затмеваются воспоминаниями о его прикосновениях в коридоре, о его тоскующем взгляде, когда мы сидели вместе в его машине, и я умоляла его прекратить мои страдания.
«Я не могу», — сказал он.
Вот она.
Правда.
Какая бы сложная ситуация ни возникла между нами, по крайней мере, есть это.
В воскресенье вечером в дверь моей квартиры стучат. Я сажусь в постели и откладываю книгу, охваченная любопытством.
— Доставка, — раздается голос из коридора.
Чувствую облегчение. На секунду я подумала, что профессор Барклай пришел навестить меня, что, учитывая мое нынешнее состояние — удобная пижама, лицо без макияжа, взъерошенные волосы, — далеко не идеально.
Спешу открыть дверь, а с другой стороны стоит молодая женщина, нагруженная вещами. В одной руке у нее цветочная композиция, в другой — пакет с едой навынос из модного итальянского ресторана. У ее ног пакеты с продуктами настолько полные, что грозят рассыпаться.
Сначала она протягивает мне цветы. Ваза наполнена кремовыми георгинами, желто-оранжевыми хризантемами, розовыми садовыми розами, ягодами и пионами.
— О, спасибо! — торопливо ставлю композицию на обеденный стол, прежде чем вернуться за всем остальным. — Мне нужно расписаться или что-то еще?