Чтение онлайн

Кроме всего прочего, когда она рассказывала что-то интересное, у него появлялось непреодолимое желание ее поцеловать, и это казалось ему хорошим знаком – уж точно никогда прежде ему не хотелось поцеловать женщину просто оттого, что она интересна; но она, кажется, начала относиться к этому с некоторым недоверием, хотя, видимо, и не совсем понимала, что происходит. Происходило следующее: когда она с юмором, страстно, живо и необычайно умно рассказывала об Али, музыке, своем творчестве, он медленно погружался в сексуально-романтические грезы. Она спрашивала, слушает ли он; ему становилось стыдно, и он начинал протестовать так сильно, что не оставалось сомнений, что он

ее не слушал, поскольку ему было смертельно скучно. Возникало какое-то противоречие: он получал такое удовольствие от общения с ней, что, с одной стороны, у него стекленел взгляд, а с другой, ему хотелось заставить ее замолчать поцелуем. Ничего хорошего тут не было, и требовалось что-то предпринять, но что – вот вопрос. Прежде он никогда не оказывался в такой ситуации.

Он ничего не имел против дружбы с женщиной; правда, он был все еще обеспокоен тем, что открылось ему во время разговора с Фионой в баре: что он никогда прежде не общался с женщиной, с которой не хотел бы переспать. Но дело было в том, что с Рейчел он хотел переспать и был отнюдь не уверен, что сможет просидеть рядом с ней на диване лет десять – двадцать с безумно расширенными зрачками – откуда ему знать, сколько там длится женская дружба, – слушая, как она непреднамеренно эротично рассказывает о рисованных мышках. Точнее, он не знал, выдержат ли это его зрачки. Может, через какое-то время они начнут болеть? Он был почти уверен, что все эти расширения и сужения до добра не доведут, но боль в зрачках решил использовать в разговоре с Рейчел только как последний аргумент; оставалась слабая надежда, что она согласится с ним переспать, дабы спасти его зрение, но он предпочел бы другой, более традиционный и романтичный путь в ее постель. Или в его постель. Ему было все равно, чья это будет постель. Плохо же то, что это все никак не происходило.

А потом это произошло, в тот самый вечер, по непонятной для него тогда причине – хотя позднее, когда он думал об этом, ему пришло в голову несколько предположений, не лишенных смысла; но вывод, который из них следовал, заставил его заволноваться. Они разговаривали и вдруг начали целоваться, а потом, расстегивая свою джинсовую рубашку одной рукой, она повела его вверх по лестнице. Странно было то, что, как ему показалось, секс не витал в воздухе; он просто пришел в гости к другу, потому что ему было тяжело. Вот тебе и тревожный сигнал: если он переспал с ней тогда, когда сексом и не пахло, то, видимо, детектив из него неважный. Если во время абсолютно лишенного сексуальной подоплеки разговора красивая женщина ведет тебя в спальню, расстегивая свою рубашку, то ты явно чего-то не улавливаешь.

Все началось с того, что в этот вечер ему неожиданно повезло: Али остался после школы ночевать у своего друга. Если бы в любой другой день Рейчел сказала ему, что будет лишена общества своего сынка-психопата, страдающего эдиповым комплексом, он бы воспринял это как знак свыше, знак, что кому-то скоро повезет, но сегодня этот факт даже не отложился у него в голове.

Они пошли на кухню, она сделала им кофе, и тут, еще до того, как закипел чайник, он свернул на разговор о Маркусе и Фионе.

– В чем смысл? – повторила Рейчел. – Господи!

– Только не говори, что в Али. У меня нет Али.

– У тебя есть Маркус.

– Трудно себе представить, что в Маркусе может заключаться смысл чего-либо. Я знаю, это звучит ужасно, но это правда. Ты же его видела.

– Он немного странный, но он тебя просто обожает.

Уиллу никогда не приходило в голову, что Маркус может испытывать к нему какие-нибудь настоящие чувства, особенно

такие, которые были бы заметны со стороны. Он знал, что Маркусу нравится у него торчать, знал, что Маркус называет его своим другом, но все это он считал проявлением его эксцентричности и следствием одиночества. Замечание Рейчел о том, что тут имеют место реальные чувства, все несколько меняло. Так бывает, когда узнаешь о том, что женщина, которую ты прежде не замечал, увлечена тобой, – ты смотришь на нее по-иному и находишь гораздо более симпатичной, чем прежде.

– Ты думаешь?

– Конечно же.

– Но все равно в нем не весь смысл. Если бы мне захотелось засунуть голову в газовую духовку, а ты бы мне сказала, что он меня обожает, еще не факт, что я бы ее вытащил.

Рейчел засмеялась.

– Что тут смешного?

– Не знаю. Просто сама мысль, что можно оказаться в такой ситуации. Если ты к концу вечера засунешь голову в газовую духовку, придется признать, что вечер не совсем удался.

– Я… – Уилл остановился, вздрогнул, но, преодолевая себя, продолжил с такой искренностью, на какую только был способен, и она с лихвой превышала лимит искренности, которую могла вместить в себя эта фраза: – Я бы никогда не засунул голову в газовую духовку после вечера, проведенного с тобой.

Сказав это, он понял, что совершил огромную ошибку. Он говорил серьезно, но именно это и спровоцировало дикое веселье: Рейчел хохотала, пока ее глаза не наполнились слезами.

– Это… самая… романтичная… фраза из всех, что мне когда-либо говорили.

Уилл беспомощно сидел, чувствуя себя самым глупым человеком на свете, но, когда все успокоилось, атмосфера, казалось, в корне изменилась: они стали более открытыми друг с другом и меньше нервничали. Рейчел сделала кофе, нашла пару зачерствевших печеньиц и села за кухонный стол.

– Тебе не нужно искать смысл.

– Разве? Мне так не кажется.

– Нет. Понимаешь, я думала о тебе и поняла, что ты должен быть крепким орешком, чтобы делать то, что ты делаешь.

– Что? – На минуту Уилл пришел в замешательство. «Крепкий орешек», «делать то, что ты делаешь»… Ему редко приходилось слышать такие слова в свой адрес. Да что, черт возьми, такое он наговорил Рейчел о своей жизни? Сказал, что работает в шахте? Обучает малолетних преступников? Но потом он вспомнил, что вообще не врал ей, и его замешательство выплеснулось наружу. – Что я такого делаю?

– Ничего.

Этим Уилл, по собственному мнению, и занимался.

– Так почему же тогда я должен быть «крепким орешком», чтобы это делать?

– Потому что… для большинства из нас смысл заключается в работе, детях, семье и так далее. А у тебя ничего этого нет. Ничто не ограждает тебя от безысходности, но ты не кажешься человеком, страдающим от нее.

– Для этого я слишком глуп.

– Ты не глупый. Так почему же ты никогда не пытался засунуть голову в газовую духовку?

– Не знаю. Всегда или ждешь выхода очередного альбома «Нирваны», или новой серии «Полиции Нью-Йорка» [60] , которую хочется посмотреть.

– Точно.

– В этом и есть смысл? В телесериалах? Господи… – Дела обстояли еще хуже, чем ему казалось.

– Нет, смысл в том, чтобы продолжать жить. Ты этого хочешь. Поэтому все, что заставляет тебя жить, и является смыслом жизни. Не знаю, осознаешь ли ты это, но втайне ты думаешь, что жизнь не так уж и плоха. Ты многое любишь. Телевизор, музыку, еду. – Она взглянула на него. – Видимо, женщин. Следовательно, ты любишь секс.

– Да. – Он сказал это как-то сварливо, будто обиделся, что она его раскусила, и она улыбнулась.