Мост
Шрифт:
«Никакого чутья, — подумал Альберт, — но я все равно ее поцелую!»
У главного входа в парк это, наконец, свершилось. Он осторожно коснулся ее губ. Она не сопротивлялась. Совсем легкое, как вздох, мимолетное прикосновение. И все же как это много!
Альберт почувствовал что-то нежное, воздушное и вкус какого-то крема на губах, когда прикоснулся к ним языком.
«И все-таки что-то не то, — подумал он. — Это не настоящий поцелуй!» Пока он размышлял, Траудль, стоя в воротах, уже протягивала ему маленькую холодную руку. Он машинально
— Я забыл одну вещь, — пробормотал он и, крепко сжав ее голову руками, поцеловал. Теперь это продолжалось довольно долго, до тех пор, пока Траудль не ударила его по щеке.
— Пошляк! — крикнула она и убежала.
Альберт, изо всех сил нажимая на педали, запел:
В окопах на сырой земле я растянусь, усталый!Его чувство к девочке было таким сильным, что ему и в голову не приходили какие-нибудь глупости. Да и она держала его на почтительном расстоянии, так что о случайном приключении не могло быть и речи. И все же однажды он оказался близок к этому.
Как-то вечером Альберт и Траудль уговорились поехать на велосипедах к маленькому озеру. Там они отвязали одну из лодок, сели в нее и поплыли. Звезды усыпали небо. Вечер был теплый. Нигде ни шороха. И вдруг он понял, что любит ее. Они лежали на дне лодки, прижавшись друг к другу. И в тот момент, когда Альберт поклялся Траудль в вечной любви, завыла сирена.
В полном молчании подгребли они к берегу, сели на велосипеды и поехали обратно. Уже на полпути Траудль сказала:
— Не сердись, Альберт, я даже рада, что завыла сирена! — Сам он вовсе не был этому рад, но сделал вид, будто согласился с ней.
Дома его ждала повестка явиться в казарму. Всего четверть часа понадобилось ему, чтобы перелистать свой дневник. Он начал вести его несколько лет назад, а потом забросил. Посмеиваясь, с удовольствием перечитал некоторые страницы и швырнул тетрадь в печь. Он оставил только то, что считал самым важным. Остальное сжег. Даже письма Траудль.
Покончив со всем этим, он присел к столу, чтобы написать ей. Несколько раз начинал письмо и рвал. Все не то, звучит фальшиво, напыщенно.
И тогда написал просто:
«Дорогая Траудль! Ухожу в армию и, наверно, долго тебя не увижу. Буду верен тебе. Не забывай! Твой Альберт».
Потом вычеркнул «буду верен тебе», снова переписал, положил в конверт, наклеил марку, дошел до ближайшего почтового ящика и опустил письмо. Дома его уже ждал Эрнст Шольтен.
Прежде Альберт никогда не задумывался над тем, как он относится к Эрнсту. Впервые эта мысль пришла ему в голову только здесь на мосту. И когда они после ухода американцев, пошатываясь, брели на восточный берег, он подумал: «Странно, ведь он мой лучший друг, только он один у меня и остался».
И потом,
Но Шольтен его друг!
Шольтен сказал «наш мост»! И Мутц считал, что он прав. Но, с другой стороны, Эрнст, нападая на Хампеля, действовал не совсем логично: если бы они не защищали мост, американцы давно прошли бы по нему и лейтенант Хампель не пытался бы теперь его взорвать.
Раздумывая над этим, Мутц не мог прийти ни к какому выводу. Он ждал, стоя с карабином в руке.
И тут Альберт, цепенея от ужаса, увидел в правой руке лейтенанта пистолет. Дуло его медленно лезло вверх. Эрнст не мог этого видеть, так как стоял спиной к Хампелю.
Мутц все еще колебался. Но вот левая рука лейтенанта быстро оттянула затвор и снова отпустила его. Пистолет опять полез вверх. И в тот же миг все сомнения Мутца улетучились. Он больше не думал ни об уроках истории, ни об измене родине, ни о бунте. Он видел только Эрнста и человека, собиравшегося выстрелить ему в спину.
В одно мгновение Мутц вскинул карабин к плечу и, почти не целясь, нажал спуск. Еще раз. Поставил на предохранитель и, опустив карабин, застыл на месте, не в силах отвести глаз от лейтенанта, который медленно валился вперед и ткнулся, наконец, лицом в землю. «Не убивай, не причиняй страданий! Не делай зла! Так повелел господь!» — услышал Альберт голос матери.
И вот он сам стал убийцей.
Когда раздался выстрел, Шольтен обернулся. Увидев, что лейтенант лежит, стал искать глазами Мутца. Тот стоял, словно изваяние, слегка наклонившись вперед, с карабином в руке. Он как-то сразу постарел.
«Молодчина Альберт!» — подумал Шольтен. В нем поднялась волна глубокой нежности и благодарности к Мутцу, который всегда оставался настоящим другом. С какой радостью обнял бы он его! Но сейчас для этого не было времени.
Возвращаясь на мост, Шольтен воображал, что стоит ему пригрозить автоматом — и взрыва не будет. Но это оказалось иллюзией. «А мост теперь все-таки нужно отстоять, иначе то, что сделал для меня Мутц, было бы бессмыслицей!» — решил он.
— Проваливайте! — приказал он солдатам. — И поживей! Не то я стану стрелять!
— Заткнись ты, — угрюмо ответил ему один из них. — Видишь, и так уходим.
И солдаты двинулись к грузовику. Только сейчас Шольтен и Мутц заметили, что те безоружны. Все пятеро.
— А теперь мы выбросим эту дрянь в реку, — сказал Шольтен, — и дело с концом.
Он думал только о взрыве, о мосте, об убитых товарищах, о своем друге Альберте. Он совсем не думал о лейтенанте Хампеле. И главное, он не знал, что эти солдаты прошли всю войну со своим лейтенантом, что они вместе строили мосты, взрывали их и нередко делили с ним последнюю сигарету.