Мортонит
Шрифт:
— Не беспокойтесь! — сказал он хрипло, сам испугавшись своего голоса: — это пройдет. Вам ничего не сделается. Через четыре часа вы вновь выздоровеете.
Могильная тишина была ответом.
Тогда Грэн ринулся вон, на улицу, лихорадочно выкатил из сарая новенький форд и поехал в Чикаго.
Картины разрушения и неожиданные, сумасшедшие зрелища, бесконечное нагромождение ужасов и бедствий вскоре повергли его в состояние какого-то безразличного отупения. Местами было невозможно проехать из-за обрушившихся на мостовую зданий, из-за автомобилей и трамвайных вагонов, сгрудившихся в фантастические баррикады. Местами лежали целые кучи упавших, задавленных,
Чем дальше он проникал в глубь города, тем более убеждался, что население Чикаго поражено все до последнего человека. Вначале он пытался что-либо сделать, успокоить, спасти от огня, вытащить из обломков, из смрада, но потом, не выдержав, махнул рукой. Он понял, что его усилия смешны и жалки в этом море несчастий.
Он видел, проезжая мимо кладбища, как хоронившие столпились у раскрытой могилы, уставившись и ее черную пасть. Он видел, как десятки людей с глупейшим видом пожимали друг другу руки в этом аду, не в силах расстаться. Он видел, как чистильщики сапог застыли с натуженными лицами над окаменелыми ногами прохожих в зеркальных туфлях. Он выдел многое другое, смешное и ужасное, и этот волшебный калейдоскоп под конец начинал сводить его с ума.
Бедный ученый сухарь оказался единственным зрителем этой феерической трагедии мирового города. В нем разгорелось какое-то странное, болезненное любопытство. Жажда видеть невиданное гнала его, как безумца, по улицам, бросала в квартиры рабочих и дворцы миллионеров, в пустынные церкви и вонючие кабаки.
Он проходил мимо безмолвного часового во двор гигантской тюрьмы и видел громадный человеческий полукруг — сотни заключенных, безнадежно вросших в асфальт во время прогулки. Он раскрывал массивные автоматические ворота и ему доставляло удовольствие видеть, как эти люди в полосатых куртках с тоской смотрели на волю, близкую и недоступную. Он подымался в кабинеты дантистов и смотрел с улыбкой на пациентов, запрокинувших головы и разинувших рты; в парикмахерские, где сидели унылые люди с засохшей мыльной пеной на недобритых щеках; в школы, в редакции, в больницы и хирургические палаты.
С бьющимся сердцем, как любопытный школьник, Грэн приближался к операционному столу, окруженному толпой людей в халатах, и с замирающим дыханием смотрел в распоротый живот, не замечая, что перед ним — мертвец, трижды умерщвленный.
Грэн побывал в родильных домах, где ему представлялось дикое зрелище застывших рожениц и новорожденных, застрявших на полдороге из утроб матерей; на бойнях, где многотысячные стада, немые, как маринованные сельди, стояли, недвижные, в загонах; где недорезанные быки порхали в воздухе на испорченных конвейерах, прекративших впервые свой неугомонный бег по огромным корпусам; побывал в бронированных подвалах банков и казначейств; в будуарах светских дам и в игрушечных магазинах…
Всюду перед ним вставала застывшая картина многообразной человеческой деятельности, как бы снятая моментальной фотографией. Чудовищное обилие невероятных впечатлений давило его мозг. Смеющиеся мертвецы и раздавленные девушки, разрушенные небоскребы и сожженные аллеи мелькали
Наступил вечер и плотная темнота охватила распятый город. Явственней выползло на небо зарево пожаров, в алом полумраке раздавались лишь взрывы и грохот обрушивающихся зданий, а Грэн все еще метался по заколдованным улицам, полубезумный, со сверкающими глазами и перекошенным ртом.
У чикагской Биржи, где сгрудилась тесная, многоголовая толпа маклеров и дельцов, он, наконец, остановился, чувствуя, что его покидают силы. Вид недвижных людей, стиснутых четыре часа тому назад в лихорадочной давке, уже не производил на него никакого действия.
Неожиданно вся толпа задвигалось. Дикие вопли огласили площадь. Срок действия мортонита кончился…
Невыносимое впечатление ослепило и оглушило Грэна, и он упал без чувств.
Телеграфист Кэйн задвигался в темноте. Внизу мерно дышал генератор. Из окна были видны смутные громады домов, озаренные пунцовым заревом;
Кэйн осторожно заводил в темноте руками и ногами, неуверенно, как младенец. Он чувствовал себя всего во власти болезненного кошмара и никак не мог понять, происходило ли все это во сне или наяву.
На лестнице раздался топот нескольких ног и крикливые, безумные голоса.
— Кэйн! — кричал начальник станции, врываясь в аппаратную: — вы живы, Кэйн! Боже, что случилось?
Начальник станции — суровый, стальной мужчина, бывший моряк, заплакал навзрыд, как женщина, как истеричная женщина.
В комнату вбежало еще несколько человек.
— Ради бога, в чем дело? — спросил Кэйн, с трудом ворочая языком, — что случилось? Объясните мне, я сойду с ума!
— Кэйн, какой ужас! — сказал начальник, подавляя слезы, — все Чикаго погибло. Тысяча убитых… Никто ничего не знает. Внизу сидит начальник полиции. Он приехал только что на автомобиле. Надо сообщить, надо вызвать Нью-Йорк, Вашингтон… Все радиостанции Чикаго испорчены… Наше динамо уцелело каким-то чудом. Дайте радио, Кэйн!
Телеграфист дрожал от безотчетного страха. Он боялся шевельнуться, он боялся убедиться в том, что все это — явь, страшная действительность, а не чудовищный сон.
Кто-то зажег карманный фонарь. Начальник набрасывал текст радиограммы.
— Что передать, мистер Мэрчисон? — пролепетал Кэйн, — что передать?
Он пробежал прыгающие строки и нажал на ключ.
«…Говорит Чикаго… Помогите… Вашингтон, Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия, Европа, Азия, все, кто в состоянии — помогите… Чикаго разрушено… Неслыханная катастрофа застигла город сегодня, в четыре часа дня… Непонятное бедствие… Все население пострадало от небывалой эпидемии… Чикаго горит, трупы переполнили дома и улицы… необходима помощь… Помогите!..»
Журнал "Мир приключений", № 3 за 1928 г. (стр. 2-13).
Иллюстрации Николая Михайловича Кочергнина